Любовью назвать это всё я не могу, но нам вместе хорошо. Интересы, увлечения совпадают, любовь к спорту, адреналину и горам нас очень сближает. И пусть немногочисленные подруги хихикают, что я нашла себе мальчика на побегушках, жиголо, альфонса или чего похуже, мне всё еще всё нравится. Я не чувствую себя одиноко и могу делить с кем-то свою жизнь. Совсем немножко.

Самый сложный кусок маршрута оказывается критически тяжелым. Бам! Мой ботинок срывается. Сначала я чувствую, как скользит подошва, потом — как отказывается слушаться левая рука. Я падаю. Миг — и меня держит только верёвка. Я повисаю в воздухе, вращаясь над бездной. Ни вверх, ни вниз. Сжимаю зубы, чувствую, как кровь стучит в висках. Запрокинув голову, я вижу Вадика. Только что он был внизу, и вот теперь уже возвышается надо мной. Стоит, вцепившись в камни и смотрит на меня, не двигаясь. Будто даже дыхание затаив.

— Вадик! — кричу. — Подтягивай!

Но Вадик не отвечает. Его лицо, обычно такое живое, чуть глуповатое, сейчас больше похоже на маску. Что-то меняется в его взгляде. Он спокойный. Слишком спокойный.

Я слышу, как звенит нож. Быстрый металлический звук. Ветер не уносит его и он беспокойно врезается в уши.

— Вадик, ты что... — начинаю удивленно, но не успеваю закончить.

Верёвка надрезана. Она лопается с каким-то надрывистым, обреченным хлопком.

И я лечу.

Это даже не совсем падение, это безмолвный взлёт в пустоту. Мгновение — и уже нет ни ветра, ни свиста в ушах. Есть только невесомость и мысли.

Зря я подарила ему квартиру. Он знает, где лежат деньги. А с другой стороны, ну не думал же он, что я ему всё завещаю. Ха. У моего любимого мужа были дальние родственники, у меня — близкие подруги, да и пара подопечных детских домов с адекватными управляющими, которых я знаю лично и доверяю им. Доверяла. Знала.

Смех внутри меня истеричный, мертвенный. Я вспоминаю, как он говорил: "Ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом просто потому, что ты — это ты". Я купилась. Я купила его. Или он меня?

Я не любила его никогда, потому что не могла больше. Я любила только одного мужчину в своей долгой жизни. За все сорок девять лет, только моего мужа, Артура. Пыталась забыть, забыться, да до конца не вышло.

А теперь всё бессмысленно. Доллары в швейцарском банке, дом на Лазурном берегу, коллекция винтажных духов. Всё останется. А я — нет. Вот бы всё заново, вот бы с самого начала!

Скала уходит вверх. Небо становится далеким и чужим. Всё кончается.

И всё ещё немного стыдно. Не за смерть. За квартиру.

— Теперь ты гостья в моем замке, — важно говорит Чудовище. — Тебя пригласят к обеду.

Я ошалело смотрю на него, за него, по бокам от него. И понимаю, что никакая я не гостья в этом замке, которого снаружи я и не видела. Самая настоящая пленница.

Мы останавливаемся перед комнатой, и когда дверь передо мной сама собой открывается, я делаю шаг внутрь. Почти автоматически.

И тут же Чудовище с неким подобием улыбки кланяется и бам! Дверь захлопывается прямо перед моим носом.

Что?!

— Да ты офигел что ли, маньяк недоделанный?! — кричу я, хватаясь за ручку двери.

Тяну изо всех сил, но дверь тяжелая, высоченная. Черт, как так-то?

— Ну, Чудовище, тебе это с рук не сойдет, — разъяренно кричу я в пустоту.

Ну надо же, какая роскошь вокруг: бархатные шторы, мраморный пол, канделябры. Всё красиво и… пусто. Пахнет воском и пылью.

Я сажусь на кровать. Сердце всё ещё колотится, пальцы дрожат, как после сильного кофе или кошмара.

Ну уж нет, не собираюсь сидеть сложа руки. Альпинистка я, скалолазка или кто?!

Неужели я сидеть буду и ждать, пока меня вежливо покормят и медленно сведут с ума в этой золотой клетке? Не для того я всю жизнь выбиралась из неприятностей, чтобы сейчас опустить руки.

Я начинаю осматривать комнату. Быстро. Вижу балкон. Толстые, тяжёлые шторы — отличные канаты, если их разорвать и связать. В углу — сундук с каким-то хламом, старыми подсвечниками, медной утварью. И… верёвка. Настоящая, крепкая. А под ней, под грудой дров — ржавый, но вполне сносный крюк.

Сердце начинает стучать уже по-другому. Как перед прыжком. Перед началом чего-то большого.

Я вяжу узел. Проверяю, вроде довольно крепко. Закрепляю крюк в раме окна, перетягиваю верёвку узлом. Глубокий вдох.

А тут высоко, надо же. не сказала бы, что очень страшно, но… Наверное, у этого тела есть какие-то свои страхи.

Камни скользкие, руки потеют. Но я иду. Я не думаю — я делаю. Я не жертва. Никогда не была.

Я почти на середине, до земли не так уж и много осталось, уже почти чувствую вкус свободы, как холодный воздух на губах. И вдруг — голос за спиной:

— Стоять!

Я оборачиваюсь — и вижу, как он карабкается за мной. Неуклюже, но быстро. Лапы цепляются за кладку, дыхание тяжёлое, как у раненого зверя. Хотя он и есть зверь, да? Вообще непонятны мне, лохматый, почти пугающий, но еще и нелепый.

И тут — всё происходит мгновенно.

Он поскальзывается. Взмах лап, рёв и его тело падает в пустоту.

Я не думаю, просто бросаю верёвку, петля летит и — чудо — обвивается вокруг его лодыжки. Натягивается.

Он резко дёргается — и зависает в воздухе вниз головой. Болтается. Ха, так тебе и надо, маньяк!

Я стою на карнизе, дышу тяжело. Руки горят от напряжения, болят плечи и запястья. Он пыхтит внизу, крутится, фыркает.

Я смотрю на него, долго и внимательно, но он никак не может выпутаться.

— Ну, блин… зачем спасала? — выдыхаю раздосадованно.

Он ничего не отвечает, конечно, только смотрит на меня снизу вверх — взгляд перекошенный между шоком и… благодарностью?

Я усаживаюсь на карниз, позволяя себе пару секунд отдыха. Волосы прилипли ко лбу, ладони в ссадинах. Адреналин уходит — и на его место приходит усталость. И странное, почти абсурдное чувство: я не злюсь.

— Всё могло быть по-другому, — бормочу. — Ты бы радостно разбился в лепешку. А я бы просто была дома, в ванне, с сериалом и вином. А теперь вот — верёвки, пот, гравитация, и ты болтаешься, как гигантская волосатая люстра.

Он стонет, слабо машет лапами. Может головой ударился, потому такой вялый? Вроде был самоуверенный… Я поднимаю глаза к небу.

— Ладно. Придется тащить тебя обратно. Помощи ждать неоткуда, да и я не в первый раз кого-то вытаскиваю из неприятностей.

Тяжело вздыхаю и принимаюсь за дело. Я чувствую — это только начало. Что-то в этом замке изменится. Или я его просто разнесу к чертям.

С трудом, с пыхтением, с проклятиями как минимум на трёх языках я втаскиваю его обратно. Он тяжеленный, как мешок кирпичей, только ворчит и подёргивается.

Верёвка стирает мне ладони, пальцы гудят от боли, но я упёртая — если уж спасла, то доведу дело до конца. Почему только он мне не помогает? Головой что ли ударился?

Когда Чудовище наконец оказывается на безопасной площадке, валится на каменные плиты, тяжело дышит, не глядя на меня и молчит.

Тишина странная. Не враждебная, но и не уютная. Просто пауза. Как в момент, когда всё только-только меняется — но ты ещё не знаешь, в какую сторону.

Я сажусь рядом, откидываю волосы назад, смотрю на него.

— Мог бы и помочь, — фыркаю я. — Надеюсь, ты хоть спасибо умеешь говорить?

Он медленно поворачивает голову.

— Спасибо, — хрипло отвечает. — Зачем ты меня вытащила?

Что, не хотел? Потому и не помогал? Надеялся, что я его всё-таки брошу? Депрессивное какое Чудовище.

Зачем и правда я его вытаскивала? Наверное, потому что меня как раз не вытащили. Потому, что Вадик решил меня убить, вместо того, чтобы помочь. А я не такая.

В ответ я, конечно, ничего этого не говорю. Пожимаю плечами.

— Сама не поняла. Рефлексы, наверное. Не хочу никого убивать. Просто смотреть, это же не лучше, чем самой...

Он хмурится. Потом тихо говорит: