— Ничего себе, это же прямо богатство, — присвистывает он. — Хочешь, я отвезу всё это в город?

Я поднимаю взгляд. Он стоит довольно близко и я ловлю себя на мысли, что было бы просто отлично, если бы он стоял ещё ближе. Вообще вплотную, желательно. И, наверное, можно даже без рубашки. Кхм. Интересно, это мои мысли или гормоны Бэлль? Хотя ей он, вроде, не нравился…

Но мне-то он нравится всё сильнее. И не только потому, что он единственный интересный мужчина, которого я вижу за последние месяцы. Просто он смотрит на меня как на что-то недостижимо прекрасное. И пусть это не моё тело, но… Впрочем, наверное, теперь моё. А возраст, он только в душе, где-то там, глубоко. Просто чуть больше опыта. И, блин, он очень красивый! Полностью в моём вкусе. Да, точно, у Бэлль тут гормоны и все дела, что точно не способствует холодности.

— Да, — говорю я хрипло, а потом покашливаю, прочищая горло. — Хочу.

Он берёт вещи. Мы договариваемся, что он выяснит, сколько это может стоить, и что можно купить взамен. И если это выгодно, то не будет меня спрашивать, а просто всё сделает. А я обещаю, что буду его ждать и неловко целую в щеку в порыве какой-то странной нежности.

Прощание получается скомканным, потому что мы оба смущаемся. Анри чуть розовеет, я замечаю это даже не смотря на его довольно смуглую кожу. Мои же щеки горят так, что в соседнем селе могло бы быть видно.

Ну и пусть!

Когда он уходит, я долго стою у окна. Тот же день, та же тишина, та же сырость, но что-то изменилось. Чуть-чуть.

У меня теперь есть план. И человек, которому не всё равно. И скоро будут деньги или, по крайней мере, еда. А это уже много.

Очень много.

Сегодня замок пахнет хлебом. С настоящей коркой, с этой хрустящей крошкой, что осыпается, стоит только дотронуться. Я держу буханку в руках и не могу поверить, что она настоящая. А рядом — мешок с крупой, рис, немного сушёных трав и ароматные специи, пара головок лука, самые настоящие помидоры, яблоки и даже кусок вяленого мяса.

— Ты — волшебник, — говорю я, глядя на Анри, стоящего в дверях кухни.

Он усмехается и кладет на стол ещё один свёрток — плотную ткань, глубокого красного цвета, с тонкой вышивкой по краю. Сочный цвет говорит о том, что она явно дорогая, но мне так осточертели серые цвета, что это ровно то, о чем я мечтала.

— Вот еще монеты, — говорит он. — Я всё обменял довольно выгодно, у тебя теперь есть запас. А ткань — это мой подарок. Ты ведь хотела платье, верно? Осталась от моей матушки, она очень любила яркие цвета.

— Давай я её у тебя куплю, ладно? — я вдруг смущаюсь. — Это как-то… Неудобно.

— Бэлль, это подарок и денег я не возьму. Это не обсуждается. Просто скажи спасибо.

Он хмыкает. И смотрит так, будто уже представляет, как я буду выглядеть в этом цвете. От этого взгляда мне становится еще более неловко, но не в плохом смысле. Наоборот. Я чувствую, что краснею, прямо под стать ткани, второй день подряд! И это что-то новое.

— Спасибо, Анри. Правда. Ты не должен был...

— Я очень хотел, — просто говорит он.

Я аккуратно убираю продукты. У нас в кладовке теперь не пусто. И я, как ни странно, чувствую себя лучше, чем когда-либо. Ох, вторая молодость, гормоны бушуют и плевать им на то, что меньше чем через год я стану мебелью в детской сказке, ведь вон какой мужчина рядом, подарки делает.

— Дай угадаю, — говорит тот самый “вот какой” мужчина, подходя к столу. — Сейчас ты скажешь: "Вот бы ещё испечь что-то приличное".

— Именно. Не могу сказать, что я такая уж мастерица, тем не менее, попробую тебя удивить. Садись.

Я начинаю возиться с тестом. Он садится, и я чувствую его взгляд на себе — не навязчивый, не требовательный, просто тёплый. Присутствующий. От него будто плечи чуть зудят. Это самое опасное: к таким взглядам слишком легко привыкнуть.

Он молчит, но через какое-то время встаёт и подходит ближе.

— Дай я помогу. Покажешь, что резать?

— Ты точно умеешь? — улыбаюсь я.

— Научусь.

Слишком просто сказано и потому слишком сильно задевает.

Я протягиваю ему нож, он берёт его и начинает резать лук. Не слишком аккуратно, крупновато, но терпимо. Вдвоём мы возимся у стола, как будто всё это нормально: старый замок, кухня, капитан стражи, готовка… Просто очередной день, просто еда, которую мы готовим вместе. И мне так здорово, так привычно, как будто так всегда и было.

— Так ты правда никогда не готовил? — спрашиваю я.

— Нет, я только командовал людьми. В казарме был повар, а потом как-то не приходилось.

— Понятно. В общем, ты совершенно бесполезен на кухне.

— В смысле — абсолютно? Но ты же меня терпишь и улыбаешься.

— Это я пока пирог не испекла. Потом решу, стоит ли продолжать.

Он усмехается. Я вижу, как Анри незаметно кладёт щепотку соли в тесто, как наблюдает за мной, когда я его замешиваю. И мне опять так хорошо… Слишком хорошо.

Я вдруг замечаю, что мы стоим слишком близко. Руки почти касаются. Он поворачивается ко мне — не резко, спокойно, но с тем выражением, от которого внутри всё сжимается.

Странно. Анри ничего не говорит, но мне кажется, что он повторяет мое имя раз за разом про себя. Я смотрю на него во все глаза и просто не могу отойти. Не хочу.

Я не знаю, кто к кому тянется первым. Всё сливается: тесто, мука на пальцах, странный полумрак кухни.

Поцелуй мягкий, спокойный сначала. Почти как случайность, проба, дыхание. А потом глубже, ближе. Его ладонь касается моей щеки. Я не просто отталкиваю, я притягиваю его ближе, целую крепче и он шумно втягивает носом воздух. Сдерживается. А я вот совсем нет. Так, стоп. Кажется, я сейчас начну расстегивать его рубашку, а это как-то… Рано.

Когда мы неохотно отстраняемся друг от друга, я молчу. Он тоже. Всё, что я чувствую — дрожь в животе и желание улыбнуться.

— Я... — начинаю я, но не знаю, что сказать. Что-то вроде “извини, что набросилась”? Странно звучит.

— Извини, я... Я просто давно хотел. Ты знаешь, что я к тебе чувствую. Но если это ошибка…

Что? Что он ко мне чувствует? Откуда мне это знать? Но напряженная поза говорит о том, что пора ответить хоть что-нибудь.

— Нет, — перебиваю я. — Не ошибка. Точно не ошибка.

Он несмело улыбается и кивает. А потом осмеливается поцеловать меня еще раз. Кажется, это всё довольно неприлично, потому что Гастон все время выглядел очень уверенным в себе, но тут… Тут он теряется. Не понимает, где граница дозволенного. Но выглядит таким довольным, что я хмыкаю про себя.

Когда Анри уходит, уже ближе к вечеру, он обещает принести еще муки. И соль. И — может быть — немного вина. А я обещаю подумать, что можно приготовить “в следующий раз” и целую его на прощание. Боже, мурашки по всему телу, эмоции через край. Ну как так?

Я стою у окна, касаясь губ пальцами и понимаю: мне с ним и легко, и страшно одновременно.

И я очень хочу, чтобы он поскорее вернулся.

Я не знаю, что происходит, но весь вечер, а потом и утро мою голову занимают странные мысли. Розовые, сахарные, немного дурацкие, как в девятнадцать лет. Хотя, мне и есть примерно девятнадцать-двадцать лет в этом мире и в этом теле.

Так что вполне предсказуемо, что я улыбаюсь, даже когда мою пол. Танцую, когда поливаю грядки. Грею заварник, как будто это какой-то акт любви, не меньше. В голове — не Чудовище, не тревожные письма, не странный скрип в правом крыле замка, а только он: Анри де Гастон.

Я вспоминаю, как он смотрел на меня, как коснулся пальцами моих волос, как немного растерялся, когда я поцеловала его в ответ. И вспоминаю снова. И снова.

Дожили. Уборка теперь чувствуется почти как праздник. Щётка в одну руку, ведро в другую, и я иду кружиться между комнатами, как будто это сцена из фильма, где всё закончится поцелуем под дождём.

Я успела отстирать кухонные полотенца, развесить их во дворе, перемыть посуду, подмести у входа и даже посадить остатки базилика в глиняный горшок. Всё под музыку изнутри — там, где бьётся сердце. Всё под одну мысль: «Когда он придёт снова?»