Чип появляется из-за угла, когда я в очередной раз остаюсь совсем одна и шепчет: — Я думаю, он в зимнем саду. Он туда иногда прячется, когда злится. Или грустит. Или всё сразу.

Я ласково улыбаюсь ему.

— Спасибо, малыш.

Медленно и тихо, я пробираюсь в сторону зимнего сада через коридор, где пахнет сыростью и розами. Двери туда тяжелые, покрытые паутиной, как будто сам замок не особо поощряет это направление. На одной из круглых паутин сидит огромный, тонконогий паук. Брррр. Ненавижу насекомых. Или членистоногих. Кто вы там. — Ничего-ничего, — говорю я сама себе и тем самым паукам. — Расходимся, паучки, у нас тут драма намечается.

И точно, прав был Чип, вот он, истеричка в шубе. Сидит на скамье под высоким стеклянным куполом замка, опустив голову. Массивные плечи вперед, когтистые лапы сцеплены, грива взъерошена, взгляд в пол. Из-за густой шерсти плохо видно лицо, но, кажется, он чем-то расстроен. Идеальная картина депрессии, грусти и пубертата. Ну не могу я пока воспринимать его иначе, как подростка. Подросток в пубертате и есть.

— Нашёлся, — говорю я, и голос мой звучит сухо, почти зло. — Ну наконец-то.

Он поднимает глаза. Не рычит. Не встаёт. Просто смотрит. — Ты зачем за мной следишь? — спрашиваю. Молчит. — Ага, в окно просто пялился, ничего не знаю, да? Мило.

Он все еще молчит, только хмурится. Я делаю шаг ближе. — Я не против трудных людей, если что. У меня в реальности таких полно было. Но ты сейчас даже не человек. Ты — нечто. Нечто в шкуре чудовища, такого лохматого и клыкастого. Только какого-то уж больно меланхоличного. И мне, черт побери, надо знать — что с тобой делать?

Он дёргается, но всё ещё молчит.

— Слушай, я тут вообще-то пытаюсь. Я убираю здесь, спасаю тебя от падений, от капризов замка, даже гостей встречаю, чтоб на тебя тут с вилами селяне не пошли. Потому что ты меня как бы похитил и держишь пленницей. А и им, такая, говорю, что просто работаю тут и всё у меня нормально. При этом ворота вообще не открывались! И ты даже не соизволил помочь спасти твою задницу лохматую! Я с ними сама справилась. И в итоге что? В итоге и это плохо, и теперь ты сидишь тут, как обиженка.

Он чуть поднимает бровь. Или то был рог. Трудно сказать.

— Ты вообще видел себя? — продолжаю. — У тебя ноль навыков коммуникации, ты агрессивный, незрелый, истеричка, всё прячешься, как дитя малое и ничего не объясняешь! А я, значит, волшебницу тут видела, знаешь такую? Так вот она сказала, что мне в тебя влюбиться надо, чтобы самой не стать мебелью и расколдовать других. И тебя заодно. И как, скажи на милость, как, блин, я должна в тебя влюбиться, идиот?!

Он встаёт. Медленно. И становится выше. Гораздо выше. Смотрит на меня сверху вниз, как будто раздумывает: рычать, уходить или говорить, наконец. Решать чего-нибудь.

Тишина между нами становится гулкой. Даже замок затихает.

А я стою. С руками в боки и нормальной, классической злостью. Ну а что, с бандитами, значит, договаривалась, бизнесы вела, с бюрократическими бабками в разных инстанциях воевала, а тут не справлюсь? Ха-ха. Бэлла Марковна Яффе, по мужу Яхновская, и не с такими справлялась.

Так что я жду, что скажет это великовозрастное шерстяное дитя.

Надо его вытаскивать из этой скорлупы и что-то решать. Нет, ну всякое может быть. Может он просто много лет в таком облике, потому и начал с ума сходить, в детство скатываться. Отсутствие надежды, оно всякие страшные вещи творит даже с сильными людьми.

Вдруг там под маской истерички все-таки скрывается нормальный мужик?

Ну… нет, кажется, не скрывается.

Я стою в проёме, руки в боки. Он — сгорбившийся, лохматый, с косматой гривой стоит напротив с таким видом, будто его наказали. И, если честно, именно это мне прямо хочется сделать. Надавать по заднице ремнем.

— Ты меня искала? — бубнит он, не поднимая головы.

— Нет, я в прятки с мебелью играла, — закатываю глаза я. — С утюгом, между прочим, выиграла. А ты где шлялся, Чудо ты в перьях?

Он фыркает. Реально фыркает, как огромный капризный кот.

— Никто меня не понимает.

О, супер. Вадик иногда так говорил и я, вся такая милая и добрая, подходила к нему, обнимала, рассказывала, что он гениальный и чудесный, просто люди такие нынче. Черствые. А мы на ужин сходим, купим ему новое… что-нибудь и всё наладится.

Бррр, как противно вспоминать. И тут вот, пожалуйста, повторение истории, только этого чудище я знать не знаю.

— Да чтоб тебя... — выдыхаю я и прижимаю пальцы к переносице. — Сколько тебе лет, а?

Он поднимает на меня глаза. Глупые, обиженные, с какой-то щенячьей тоской.

— Девятнадцать. Или сорок три. Или сто двадцать. Я не знаю, тут всё странно. Время течёт иначе.

И даже тут монолог обиженки и трагического героя. Спаси меня, девица, непонятого.

— А ведёшь себя так, будто тебе восемь. Или пубертатные тринадцать, — фыркаю я. — В худшие их дни. Ты где был?

Наблюдаю, как он непонимающе реагирует на слово “пубертатный”, но вопроса не задает. Вместо этого, решает не обращать внимания, видимо.

— Я прятался, — бурчит он. — Ты кричала.

Еще бы я не кричала, ха.

— Потому что ты вёл себя как ребенок. Более того, как трус.

Он вскидывается, размахивает лапами.

— Я не трус! Я... Я просто не хочу, чтобы на меня орали!

— Отлично. Тогда перестань вести себя так, чтобы на тебя орали! — отзываюсь я стальным голосом, будто я не девушка из деревни, а завуч средней школы, и он прогулял две недели физкультуры.

Он снова садится, сдувшись и лапами закрывает уши. Ну прямо как ребёнок, ёлки палки. Я не нанималась сюда психиатром. Я не представляю, как можно вытащить человека из такой ситуации, вот правда.

— Все меня бросили... Все ушли... Я один…

Ну, вообще-то никто никуда не ушел, все тупо превратились в мебель. И, кстати, прислуживают ему по-прежнему. Но он, кажется, достал даже ворота. Ладно, единственный метод, который я знаю и практикую всю свою жизнь называется “соберись, тряпка”. Его и будет использовать!

— Иди поплачь под лестницей, там отличная акустика, — бурчу я и опускаюсь на край скамьи.

— Ты ужасная! Я думал, ты будешь нежной… Все девушки должны быть милыми, нежными, готовить и убирать. Развлекать разговорами. И вообще...

— О, вот это облом, красавчик! — делаю неопределенный жест руками, призванный показать, что не повезло ему. — А я не добрая, не милая, прислуживать тебе не буду, потому что служанкой не нанималась.

— Я думал, ты будешь другой! Мне надо в тебя влюбиться и тогда… Волшебница говорила…

— А я думала, ты будешь человеком, — отрезаю я. — Вот такая у нас, видишь, у обоих неудача. А Волшебница вообще тут причем? Она тебя наказала, да, вот так криво, а ты, к слову, не исправляешься. Мне надо тебя спасать? Хрупкой девушке? Она тебе говорила, что я — ключ к спасению или что?

Он тихо поскуливает. Я в какой-то момент серьёзно думаю стоит ему всыпать или утешить. Но, конечно, делая скидку на то, что рядом реальное чудовище с когтями, шерстью и клыками, физическое воздействие отменяется.

— Я просто хотел, чтобы ты осталась, — жалобно тянет он. — Потому и...

— Ну, поздравляю. Я осталась. И знаешь что? Тут грязно. Везде паутина. Розы в саду вянут. И хозяин замка — истеричка, а не бывшее высочество: ноль дисциплины, только вопли.

Он смотрит на меня растерянно. А потом... всхлипывает. Ну все, это жуть, официально. Мне не влюбляться в него, а усыновить и воспитывать надо. Блин! Как мне теперь отсюда выбраться и не стать мебелью? Бесит!

— Ну ты ещё поплачь, — говорю я устало. — Будешь реветь — воды принесу. Но знаешь что? Я из таких, кто от слёз не размякает. Я не принцесса, не мать твоя и не нянечка. Но я порядок наведу. А ты... ты выбери: хочешь, будешь мне помогать, хочешь — не мешай. Вариантов немного. А там посмотрим.

Он утирает лапой глаза. Это почти трогательно. Почти. Если бы не то, что когтями чуть не выцарапал себе щёку.