— А я как раз ужин придумала. Заходи, — говорю я, вынырнув из мыслей и делая шаг в сторону.

Он проходит внутрь, оглядывается, ставит корзину.

— Ты выглядишь уставшей, — говорит.

— О, спасибо за комплимент, — хмыкаю я. — Теплицу ветром унесло, калитку буквально вырвало. Самое то для светлого вечера.

Он усмехается, развязывает тряпицу в корзинке, достаёт картошку. Берёт нож, оставленный на столе и начинает эту самую картошку чистить, как будто это самое обычное дело. Я даже не сразу могу совладать с лицом.

Что ж. Я ставлю воду, достаю лук и муку. Знаю, что он на меня смотрит, но молчит. И мне это, кажется, нравится.

— А что ты планируешь готовить? — спрашивает наконец. — Я думал, просто картошку сварим.

— О, нет, есть штука получше! Варениками называется.

— Что это?

— Ну… Тесто снаружи, а внутри картошка с жареным луком. А потом их надо сварить.

— Ты умеешь месить тесто? — удивление на лице Анри даже немного радует. — Мне казалось, ты только книгами интересуешся.

— Не только. Да ладно, — хмыкаю я. — Капитан боится настоящей еды?

Он усмехается. Смотрит, как я замешиваю тесто, как режу лук. Больше пока не помогает, просто находится рядом, наблюдает. А я вдруг ловлю себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. Что, пока он тут, мне не нужно быть тётей Бэллой, которая всё порешает, не нужно скрывать, что я устала. Что я боюсь, что однажды придут люди с вилами и всё это рухнет, как та самая старая калитка. Или что я сама стану мебелью. Частью замка, как в кино о пиратах, где каждый стал частью корабля, оброс ракушками … Я тут максимум пылью обрасту и, возможно, плесенью. Но, если вдуматься, это достойно фильмов ужасов — старая, понемногу разваливающаяся мебель, сохранившаяся часть разума

Но сейчас не об этом, в том-то и дело. Сейчас я могу просто лепить вареники и больше не думать ни о чем.

И я их леплю, поглядывая на Гастона, а потом кладу в кипящую воду.

— Спасибо, что пришёл, — говорю тихо. — И за картошку тоже.

— Без проблем, — отвечает он. — Если захочешь, могу и молоток в следующий раз принести. Может еще что сломается.

— Главное, удочку не забудь, — улыбаюсь я в ответ. — У нас с тобой ещё соревнование, помнишь?

— Помню, — кивает он. — Я соревноваться хоть каждый день. Главное, ведь, с кем соревноваться.

И в этой фразе что-то есть. Что-то мягкое и теплое. Интересно. Ему нравилась та Бэлль, он к ней, как я понимаю, сватался, а потом ничего не вышло. А вот эта Бэлль, которая теперь я, нравится ему больше или нет?

Вскоре я вижу, что вареники готовы. Я посыпаю их жареным луком, как учила бабушка когда-то, в прошлой жизни и мы садимся есть. К вареникам нет сметаны, как я любила раньше, но они и так очень хороши. Домашние. Продукты тут совсем другие, в них очень много вкуса.

Я перевожу взгляд на Гастона, который это замечает и улыбается.

— А хороши эти твои вареники, — кивает он.

— Неплохи. Но, главное, с кем их есть, — хмыкаю я, поймав его растерянный взгляд с искоркой понимания. Ну да, ты мне, кажется, нравишься, здоровяк. Люди меняются, а если в них попадает душа попаданки-милфы, то уж и подавно. Ну а что? Хорошо ведь. Напротив меня сидит красавчик и ест мои вареники. А мне с ним тепло и под ребрами где-то щекочет приятное предчувствие.

Этого, может быть, пока вполне достаточно.

Сегодня утром небо серое и безрадостное. И настроение у меня под стать. Я стою у окна кухни, держу в руках тряпичную салфетку, которую только что безжалостно разрезала на полоски, и думаю: хорошо бы просто... ничего не делать. Хотя бы день.

Но вместо этого — рывок: ткань в одну сторону, скатерть в другую, а я уже у двери и в сапогах. В руках корзинка, в голове список дел, в желудке пусто, потому что завтрак опять приходится отложить. Идти нужно к участку, что за замком. Там, на пригорке, хороший угол — солнечный. Я приметила его ещё в первую неделю. Но тогда казалось, что займусь садом потом. Когда всё устаканится. Когда появятся руки, время, семена. Или вообще не займусь. У нас была безлимитная еда, так-то. Это потом её не стало.

Семена, кстати, передал Морис, в корзинке, кроме пирога оказалось всё подряд: томаты, фасоль, базилик, морковь. Не имею ни малейшего понятия, как и что сажать, но, чёрт побери, как сложно это может быть?

Оказывается, сложно. Я стою у земли, хожу по сухой, твёрдой, комковатой почве, тычу в неё палкой — и понимаю, что одной тяпки мне не хватит. Её вообще нет, если честно. Зато есть ложка. И кусок железной арматуры. Вот и весь инструмент.

Проходит час. Потом второй. Я сижу на корточках, расцарапанная, уставшая, с грязью на коленях, и ковыряю землю так, будто выкапываю собственную могилу. Смешно. Но я упрямая. Если я решила, что у меня будет огород, значит, он будет. Даже если мне придётся перерыть эту почву вручную.

Я только собираюсь вытереть лоб, как вижу вдалеке приближающуюся фигуру. Это старик из соседней деревни. Он уже приходил раз, у него я обменяла приличную скатерть на яйца и хлеб. Но в этот раз он протягивает конверт. Выходит, он знает кто я? Хотя, чему удивляться, тут не так уж много людей живет, все должны друг друга знать. Это я просто не унаследовала память этого тела.

Я захожу обратно на кухню, сажусь на скамейку и открываю письмо. Пишет Морис, мой местный отец.

Бумага пахнет улицей. Складки потрёпанные, будто он много раз держал его в руках, прежде чем отправить.

«Дорогая Бэлль. Надеюсь, у тебя всё спокойно. Я не хотел тревожить тебя раньше, но теперь уже не получается молчать. У меня возникли некоторые трудности. Мастерская, где я чинил механизмы, временно закрылась. Хозяин уехал, кажется, навсегда. Я пока подрабатываю в лавке, но это не то, к чему я привык. Да и платят меньше.

Кроме того, сегодня ко мне приходили какие-то люди, спрашивали, где ты и есть ли у меня еще дети. Я сказал, что ты работаешь тут недалеко. Один из них был в форме, вроде из стражи. Я подумал, ты должна знать. Боюсь, задумали чего. Наш дом, хоть и на окраине, а еще крепок и участок большой, уходит к лесу. Слухи тут ходят разные.

Но не волнуйся. Я справлюсь. Просто, если вдруг тебе будет нужна помощь — или если сама сможешь чем-то помочь… ты знаешь, где меня искать.

Обнимаю. Твой папа»

Я читаю письмо трижды. Сначала быстро, пробегая глазами по диагонали, потом медленно, каждую строчку. И в третий раз — будто ищу между словами что-то, что он не написал.

Проблемы в городе. Мастерская закрыта, кто-то его ищет или меня. Кто-то в форме. Я чувствую, как внутри стягивается что-то тёплое и тревожное. Я не знаю, о чём думать в первую очередь о том, что он остался без привычной работы, или о тех, кто расспрашивает обо мне.

Кладу письмо на стол. Повариха кидает на меня взгляд, но молчит и я впервые за долгое время хочу, чтобы кто-то просто сказал: "Всё будет хорошо". Громко и уверенно.

Но этого не будет. Мне нужно понять, что происходит и что-то придумать.

Я завариваю чай из мяты и сажусь у окна. Дел много, все их я просто бросила.

На коленях лежит конверт. Участок за замком ждёт, пока я туда вернусь. Помидоры, базилик, морковь... Всё это теперь не просто желание "попробовать", а необходимость.

Письмо я пока спрячу, когда Гастон придёт, я попробую узнать, что происходит в городе. Осторожно. Без суеты. Может, он сможет помочь?

Начальник, вояка, все-таки. И я ему вроде как нравлюсь.

Опасно. Вдруг они правда нацелились на дом Мориса? Раз дочь куда-то делась, он вроде как без наследников. Беспомощен. В мультике его посадили в психушку… Хм. Собственно, Гастон и заплатил за это какому-то человеку. Чтобы жениться на Бэлль. То есть на мне. Может ли он так красиво играть и скрывать свое настоящее лицо? СТоит ли ему что-то говорить вообще, раз один из ищущих меня людей был в форме?

Черт. Но он же не может быть злодеем, ну правда! В реальной жизни, кажется, нет. Как и Чудовище тут — явно не принц прекрасный. Тут вообще все как-то вывернуло наизнанку.