— Морис? — переспрашивает он. — У него что-то не так?

— Ну, в городе ведь много таких. Одиноких. Я же в замке, значит не вижу, что там у него происходит и сама, вроде как, куда-то делась из города. Знаешь… Не хочется, чтобы у него забрали последнее.

Он кивает.

— Если что-то случится, я смогу помочь.

Он говорит это просто. Не геройски. Просто как человек, у которого есть ресурсы и, кажется, совесть.

— Почему ты так добр ко мне, Анри? У нас ведь непростая история, — вдруг решаю спросить я.

Я, конечно, знаю только в общих чертах, да и источник у меня — детский мультик. Но тут всё время где-то скрываются детали, которые меняют всё, переворачивая мое представление с ног на голову. Не знаю, зачем спрашиваю, да и это не особенно прилично по местным меркам. Но он всё же отвечает после некоторой паузы.

— Ты очень изменилась. Перестала прятаться за книгами, решила помочь отцу, со мной держишься совсем иначе. Раньше ты называла меня Гастоном и никогда не смотрела в глаза, — говорит он как будто и не мне, скорее в пространство. — Так или иначе, мне хочется тебе помочь. И не переживай, я не попрошу ничего взамен.

Я благодарно киваю и понимаю, сейчас самое время отвлечься.

— Кстати, — говорю я, — помнишь, ты обещал мне научить ловить рыбу?

— Помню, — усмехается он, понимая, что я очень резко меняю тему, но, видимо, не имея ничего против. — Ты же говорила, что и сама умеешь.

— А давай проверим, кто лучше? Ты, капитан, или я — загадочная дама из старого замка.

— О, теперь ты загадочная дама? Ну хорошо! Спорим?

— Спорим.

Он пьёт чай, глядит на меня поверх кружки, и мне вдруг становится легче. Просто оттого, что я с кем-то говорю. Он настоящий. Без шерсти, без рогов, без истерик. И он очень похож на островок спокойствия в моем новом сумасшедшем мире. И я, кажется, к нему тянусь. Он нравится мне. И не только внешне. Хотя это явно мой типаж, надо признаться. Но дело не в этом. Кажется, я очень соскучилась по заботе и с ним почему-то чувствую себя молодой женщиной, а не домоправительницей без возраста.

Когда он уходит, пообещав, что принесет хлеб и удочку к следующей встрече, я запираю за ним ворота и опускаюсь на каменные ступеньки.

У меня нет плана. Нет союзников. Зато есть капризное Чудовище, тревожное письмо и ощущение, что всё очень скоро изменится. Но еще у меня в груди поселяется какое-то теплое чувство и ожидание новой встречи. Это, конечно, всё еще больше осложняет.

Но пусть. Я справлюсь. Не в первый раз.

Утром я нахожу в кухне Повариху, которая в буквальном смысле разбирает крупу по зёрнышку. Кажется, она пытается отделить съедобное от испорченного, и от этого становится как-то тоскливо. Всё это — как плохая аллегория моего нынешнего положения.

— Может, ещё и солому на суп пустим? — бубню я, доставая из буфета кружку, и завариваю мяту. Обычного чая, конечно, у нас нет. Тут это роскошь.

Именно в этот момент тишины и спокойствия из глубины замка раздаётся оглушительный топот и глухой вой:

— ВСЕ ЗАБЫЛИ ПРО МЕНЯ!!

Я закатываю глаза.

— Вот и началось, — говорю я. — Ну как тут чаю попить?

Повариха закатывает нарисованные глаза. На пороге кухни возникает всклокоченное Чудовище. Мокрая шерсть (снова?!), перекошенная морда, глаза как у обиженного кота.

— ТЫ ВСЕГДА ГДЕ-ТО! — орёт он. — А Я ОДИН! Я ГОЛОДНЫЙ! ВЫ ВСЕ МЕНЯ НЕНАВИДИТЕ!

— Я тебя не ненавижу, — вздыхаю я. — Я пью пустой чай с мятой. У нас муки осталось на два блина, Повариха вон крупу перебирает, чтобы тебя накормить. А ты мог бы помочь, между прочим.

— Я не обязан! — рычит и одновременно стенает Чудовище.

И так меня это выбешивает! Вот постоянное его это “не обязан”, нытье это, бубнеж, как будто тут он один — жертва, а все его обидели и на всех почему-то никак не падет кара небес. Душнила, вот он кто, современными терминами, которые почему-то супер-быстро исчезают из моего лексикона. Это все, конечно, не весело тоже.

— А я, по-твоему, обязана?

Он замирает. Потом вдруг глотает воздух и говорит:

— Я не знаю, что делать. Я… не умею! Всё это. Работать.

— Начни с малого, — раздраженно отвечаю я. — Хочешь еды? Иди перекопай землю за замком — там участок. Или… не знаю, принеси что-нибудь, что можно продать в городе. Ты же раньше был богатым, верно? Придумай что-нибудь.

Он не отвечает, только замирает на минуту, будто раздумывая, а потом уходит, громко сопя. И я думаю — всё, опять обиделся на меня и на весь мир, как пубертатный подросток, блин.

Но минут через двадцать он вдруг возвращается.

Его приближение слышно издали, по тому, как он посапывает и скребет когтями. В лапах у него длинный и узкий, довольно изящный меч, если меч вообще можно назвать изящным, с украшенной гардой. Тёмное лезвие, инкрустации, явно старинный и очень красивый. Меч выглядит так, будто его могли носить при дворе и, скорее всего, так оно и было.

Еще через мохнатое плечо перекинуты два платья. Настоящие, бальные, с кружевами и вышивкой. Шикарные, надо сказать. Не могу только понять, насколько устаревшие, потому что местная мода для меня так и осталась тайной. Он скидывает все это добро на стол, а следом выкладывает туда же маленький, сверкающий золотом портсигар.

— Вот, — говорит он, явно довольный собой. — Продай и купи еды. Или что нам надо.

Я удивленно смотрю на вещи, потом на него. Чудовище не смотрит мне в глаза, но будто стал выше ростом. Он, кажется, собой гордится, да и у него есть основания! Это же золото, дорогие ткани, а меч так вообще какая-то реликвия.

— Ты серьёзно?

— Да.

Я молчу. Впервые за день у меня нет слов, при этом раздражение и злость понемногу убывают. Что ж, с этим можно работать!

— Это… прогресс, — говорю я. — Хорошо, я разберусь с этим.

— Хочется жареную куропатку, — тяжело вздыхает мой шерстяной подросток и уходит восвояси.

И очень вовремя, потому что бросаю взгляд в окно и вижу, как по тропе снова идёт Анри. Он в плаще, на плече у него висит охотничий мешок. Идёт быстро, будто не просто несёт что-то, а хочет как можно скорее сказать. У меня в животе поселяется странный холодок. Тревога. Или предвкушение?

Я выхожу к воротам.

— Ты будто чувствуешь, когда я подхожу, — говорит он, чуть запыхавшись, но с улыбкой.

— О, я просто дежурю, вдруг кто хлеб принесёт, — говорю я шутливо и беру у него мешок, который он тут же протягивает, мол, а я принес, ага. И там действительно буханка хлеба и, кажется, сыр.

Но вот Анри вдруг становится серьезным и смотрит на меня обеспокоенно.

— Новости не очень, — говорит он тихо, будто кто-то может подслушать, в ответ на мой вопросительный взгляд.

Мы проходим на кухню, и он молчит до тех пор, пока я не ставлю перед ним кружку. И только потом, будто набрав воздух, говорит:

— Начали описывать дома. Прямо сейчас, по соседним от твоего отца улицам. Там, где владельцы одиноки, где нет детей, где “подозрительно пусто”. Говорят, “имущество надо вернуть в оборот”.

— То есть… — я не могу договорить.

— Морис тоже под прицелом. Его опять спрашивали про тебя. Пока официально ничего, но думаю, это всё не просто так.

Я чувствую, как всё внутри проваливается.

— Он писал, — говорю я тихо. — Просил не волноваться, но…

Анри кивает. Он молчит, но в его взгляде всё: и злость, и усталость, и забота, и ещё что-то. Что-то, отчего мне снова хочется, чтобы он остался. Просто сидел тут, пил мятный чай и смотрел на меня вот так. Потому что, когда он рядом, я не чувствую себя беззащитной, даже наоборот.

Я не знаю, зачем, но я дотрагиваюсь до его руки. Легко, едва заметно и он её не отдергивает, наоборот сжимает пальцы. И мне вдруг становится немного теплее.

— А что это? — Анри вдруг видит он моё богатство на продажу, встает и подходит ближе.

— О, это хозяин замка нашел ненужные вещи, — пожимаю плечами, следуя за ним.