Вечером снова кухня. Я, как обычно, режу лук, и тут:

— Может, я переночую здесь? — спрашивает Анри, будто между делом. — Посторожу. Не нравится мне всё это.

— Конечно, — говорю я слишком быстро. — Только у нас тут всё каменное, мягкой постели нет.

Он улыбается.

— Я солдат, Бэлль. Не капризный барин.

Мы оба понимаем, что речь не о постели. Но дальше не идёт. Между нами тепло, как под пледом, но огонь пока не зажжён.

Адам появляется на пороге с мешком.

— Внизу баррикада. Надо чинить, но путь можно открыть.

Он смотрит на Анри. И тот смотрит на него. Между ними даже нет напряжения.

— Спасибо, — говорит капитан. — Без тебя не справимся.

— Без неё не справимся, — поправляет Адам, глядя на меня.

Уже ближе к ночи, когда я думаю, что день закончился, к нам в комнату приходит Люмьер. Он растерян.

— Простите, но Клодуна — швейная машинка — очень обеспокоена. Она говорит, что в замке распространяются разговоры.

— Какие ещё разговоры? — морщусь я.

— Что из-за вас нас всех разобьют на щепки. Что вы нарушили правило… И если всё пойдёт так и дальше, мы все исчезнем, когда проклятие закончится.

Я не сразу нахожу, что ответить. Я ведь и сама не знаю, как это устроено. Но в голосе Люмьера слышу то, чего не было раньше — страх. Настоящий.

— Мы не дам вас в обиду, — говорю. — Я найду способ. Просто доверьтесь мне ещё чуть-чуть.

Он кивает, но видно, что уходит с тревогой. Мебель тоже начинает беспокоиться. Замок весь — как организм, и его сердце стучит быстрее.

Когда все наконец расходятся, Анри остаётся у окна. Я — рядом. Мы молчим, просто смотрим, как ночь ложится на деревья.

— Ты очень смелая, — говорит он вдруг.

— Я просто… не хочу быть мебелью, — шепчу я. Он не знает, чем это всё грозит мне, но и не важно. Пусть не понимает. Я смотрю на него и прежде чем успеваю испугаться — целую его. Сама. Может, в этом и есть моя смелость.

Уже на рассвете, когда я поливаю грядки, рукавицы все в земле, волосы вылезают из косы, я слышу голос Адама:

— Ты сегодня счастливая.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

— Да. Чуть-чуть. Пока не пришли люди с вилами.

Он улыбается. Почти по-человечески. И говорит:

— Надо находить что-то хорошее и радоваться этому, пока у нас есть время. А когда придут, мы будет готовы. Я не дам свой дом в обиду. Я же страшное ужасное Чудовище.

Адам улыбается, как умеет, и его лицо, а это именно лицо, а не морда, приобретает довольно интересное ироничное выражение. Так или иначе, я впервые ему верю.

Он говорит очень правильные вещи.

С утра всё кажется слишком тихим. Слишком спокойным. Воздух неподвижен, не шелохнётся ни ветка у окна, ни пламя в камине. Всё будто затаилось в ожидании. Внутри замка царит напряжённая сосредоточенность, как перед бурей, когда никто не говорит вслух, что тревожно, но каждый это чувствует.

Мы продолжаем готовиться. Адам теперь участвует во всём сам и по собственной инициативе. Проходит по коридорам, проверяет окна, оценивает старые проёмы, заросшие плющом, говорит немного, но по делу.

— Этот проход узкий, — говорит он, показывая на какой-то темный тоннель. — Его можно завалить. Лучше, если к нам подойдут только с фронта. — Хорошо, — кивает Анри. — Но этот угол держит половину крыши, надо осторожно. Он хмурится, потом кивает. Уже не обижается, не раздражается. Просто слушает. Думает. Взрослеет.

Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на него с новой теплотой. Он не стал другим — он стал собой, проснулся наконец и мне от этого становится чуть легче.

Анри с самого утра рядом. Он не задаёт вопросов, не тревожит, просто поддерживает. Иногда его пальцы чуть касаются моей руки, когда мы обсуждаем планировку. Иногда он молчит, глядя в окно, и я знаю: он тоже чувствует, как близко тень.

Он заботится. Это чувствуется в мелочах: в том, как заранее принес тёплый плед, когда увидел, что я зябну у камина; в том, как принес крепкий чай и настоял, чтобы я выпила. Убедился, что я поела. Просто… заботится.

— Ты же знаешь, что мне до сих пор кажется, будто ты — сон? — говорю я, медленно вращая чашку в ладонях.

— Если я сон, пусть он будет долгим, — отвечает он. И вдруг, легко, будто дышит — целует меня в висок. Тепло от этого прикосновения растекается внутри. Не как вспышка страсти, а как долгожданная тишина после долгого шума.

Всё это странно. Я — не та Бэлль. Он — не тот Гастон. Да и замок — совсем не то место, каким его показывали в сказке. Но именно здесь, в этих потрескавшихся стенах, в этой сырости и сквозняках, я впервые за долгое время чувствую себя живой. Настоящей. Желанной. Любимой.

Днём мы собираемся в библиотеке. Здесь теперь наш штаб. На столе разложены карты, какие удалось найти в архивах замка и Адам изучает их со всей серьёзностью, пальцем чертит возможные маршруты и оценивает, откуда нападение будет наиболее вероятным.

— Восточные ворота — слабое место. Мы можем их укрепить. Досками. Или мебелью, — говорит он. Когсворт одобрительно кивает: — Поговорю с Поварихой, пусть выделит старые буфеты. Мы их всё равно не используем. — Подвал можно закрыть изнутри, — добавляет Анри. — Я уже посмотрел, там только один ход. Если что, туда можно будет отвести женщин и детей. — У нас нет женщин и детей, — напоминаю я с кривой усмешкой. — У нас есть ты, — спокойно отвечает Анри.

И я просто закрываю рот. Потому что иначе скажу слишком много.

Когда солнце клонится к закату, я нахожу себя в старой кладовой. Там, среди банок и полок, я сортирую мешочки с крупой, с травами, складываю лишнее, отбираю всё, что может пригодиться. Вроде бы мелочь — но это тоже вклад. И я чувствую: мне нужно делать хоть что-то. Иначе сойду с ума. Один раз я уже умирала, но во второй раз это не менее страшно. Потому что...

И вдруг я понимаю. Без всякой драмы, без волн, без лишних слов.

Я влюблена. По-настоящему. Не по принуждению, не по логике. Просто — влюблена. В этого мужчину. В этого настоящего, сильного, упрямого и немного неуклюжего капитана, который смотрит на меня так, будто я его душа, сердце и дом. И вот это страшно, потому что неясно, есть ли у нас будущее. Есть ли оно вообще, у кого-либо из нас. Но мне больше не хочется прятаться.

И как только я разрешаю себе почувствовать счастье — оно, конечно, заканчивается.

Вбегает Люмьер и огоньки на нем то зажигаются, то гаснут. Выглядит он, мягко скажем, не очень и очень скоро мы все понимаем почему.

— Они идут! — кричит он. — С вилами! С факелами! У подножья холма! Их много! Очень много!

Воздух будто застывает. Анри сразу вскакивает, хватает меч и перекидывает ремень через плечо. Адам встаёт за ним. Медленно и мощно.

— Пора.

Я стою между ними. И в груди — тихая сталь.

— Сказка началась, — шепчу я сама себе. — Пора её переписать.

Сумерки ещё не опустились, но свет в окнах уже тухнет — от страха, от дурного предчувствия. Лица в замке сосредоточенные, молчаливые. Никто не бегает, не суетится — но всё происходит быстро. Отлаженно. Почти как в настоящей крепости.

Они идут. Толпа, их там не двадцать и не тридцать, от ужаса мне кажется, что их там сотня. Крестьяне, городские, пара в кожаных куртках, у одного старый мушкет. С факелами, вилами, чем попало. Кричат. Что-то про ведьм, про чудовищ, про «спрятанные сокровища».

Слышен чей-то голос:

— Там внутри что-то нечеловеческое! Мы все видели! И девка! Она колдует!

Адам, стоя у бойницы, смотрит вниз. Впервые за много дней он выглядит не злым, не капризным — просто спокойным. Большим. Уверенным.

— Они боятся, — произносит он тихо. — Именно поэтому и опасны, — отвечает Анри, застёгивая кожаную перевязь. — Страх хуже меча.