Вечером, когда праздник стихает, мы возвращаемся в свои комнаты в замке. Я, как всегда, в своём королевстве капризов: то смеюсь, то неожиданно начинаю плакать над тем, что чай остыл, потом требую, чтобы Анри срочно поцеловал меня, принёс свежих персиков и… принес погладить петуха, который живёт у нас во дворе. Анри выполняет всё без единого слова, с тем самым выражением лица, в котором есть и терпение, и любовь, и капля обреченного веселья.

Я сижу в кресле, ем персик и чувствую, как малыш внутри пинается. Николь прижимается ко мне с книжкой, а Анри, вернувшись с петухом под мышкой, шутит, что теперь он официально одомашненный граф. Мы смеёмся так, что у меня снова наворачиваются слёзы.

Где-то в тени, за окном, стоит Волшебница. Она смотрит на нас и улыбается — тихо, одобрительно. Потом взмахивает палочкой, и наш будущий дом, который слишком далеко для того, чтобы мы могли его видеть, окутывает мягкое золотое сияние. Но чему тут удивляться, для магии границ нет.

А мы, ничего этого не видя и не зная, наслаждаемся временем, которое проводим вместе. И я вдруг понимаю, что всё — всё, через что мы прошли, все страхи, все бури, — привело к этому моменту. К моему дому. К моей семье. К моему счастью.

Мне, выходит, нужно было умереть, чтобы обрести настоящую жизнь.

Что ж, я не задумываясь, сделала бы это еще раз.

Я сижу в увитой виноградной лозой беседке и допиваю свой утренний чай. Листья над головой отбрасывают лёгкую тень, сквозь которую пробиваются солнечные лучи, и чай в фарфоровой чашке кажется золотым. В саду пахнет свежескошенной травой и розами — Анри вчера сам занялся кустами, отогнав садовников, потому что «никто не умеет так ухаживать за шипами, как военный». Я улыбалась, глядя, как он с серьёзным видом подрезает побеги, словно командует целой ротой солдат.

Сегодня утро спокойное, редкое для нашего дома. Николь помогает гувернантке с мелкими поручениями, Люк уже ускакал на занятия верховой ездой, а Поль — наш вихрь — заснул после бурного часа беготни по двору. Я наслаждаюсь тишиной. И вдруг — замечаю его.

В саду появляется Адам.

Да-да, тот самый Адам. Бывшее Чудовище, нынешний вечно молодой принц, над чем мы постоянно по-доброму шутим. Его походка чуть торжественная, но в то же время в ней есть неуверенность. Лицо серьёзное, даже напряжённое. Я сразу настораживаюсь: когда у него такая мина, это значит, что сейчас прозвучит что-то важное.

— Бэлль, — начинает он, подходя ближе. Голос ровный, но я слышу в нём странное волнение. — Я пришёл просить руки твоей дочери.

Я, клянусь, чуть не опрокидываю чайник прямо себе на колени.

— Что-о-о?! — вырывается у меня так громко, что петух на заборе в ужасе срывается вниз и убегает куда-то к сараю. — Ты… руки… моей Николь?!

Адам кивает. Очень серьёзно.

Я открываю рот, чтобы сказать ему всё, что думаю про наглых принцев, которые вдруг решают жениться на дочерях своих подруг… но в итоге начинаю смеяться. Смех рвётся из меня сам, без спроса — потому что картина до невозможности абсурдная и трогательная одновременно.

— Знаешь, Адам… я подумаю, — выдыхаю я, всё ещё качая головой и вытирая выступившие от смеха слёзы.

Сзади раздаётся тяжёлый, полный драматизма вздох.

— Я так и знал… — это Анри. Голос его суров и ревнив, хотя в глазах — искорки. — Вот почему ему, как мёдом намазано, приезжать к нам каждые две недели, хотя государственных дел у него — тьма тьмущая. А он всё чаи у нас попивает…

Я оборачиваюсь. Мой муж стоит в проёме беседки, скрестив руки на груди, и смотрит на принца так, будто тот вот-вот похитит королевские сокровища, а не просто просит руки нашей дочери.

— Мы просто… Я ничего такого себе не позволял, клянусь! — поспешно восклицает Адам. Но уши у него предательски краснеют, и от этого он выглядит нелепо и трогательно. Взрослый мужчина, принц, будущий правитель — краснеет как мальчишка перед строгим отцом.

Я не удерживаюсь и снова улыбаюсь.

Тем временем из-за розовых кустов появляется Николь. Конечно, ей не утерпелось: стояла там, пыталась подслушивать, всё слышала. Ей только исполнилось восемнадцать, и она прекрасна в своей юности. На ней лёгкое платье, волосы тёмные, блестят на солнце, а глаза сияют. При виде Адама её щёки тут же заливаются румянцем.

В груди у меня щемит. Я понимаю, что моя девочка влюблена.

Смешно, правда? Когда-то я сама должна была полюбить Чудовище, чтобы снять проклятие с жителей целого замка. Я сопротивлялась, боялась, спорила… и всё же постепенно открыла в нём человека. А в итоге — это сделала моя дочь, почти двадцать лет спустя. Только вовсе не ради спасения кого-либо. Просто потому что её сердце так решило.

Правда, Адам теперь уже не чудовище. Да и взрослеет он наконец-то нормально. Ну, почти. Выходит, что он всего-то лет на десять старше Николь. Впрочем, для принцев из волшебных сказок это, наверное, вообще ерунда.

— Мама… — Николь подходит ближе и смущённо улыбается. Голос её дрожит, но глаза сияют. — У нас расцвели чёрные розы, и я хотела показать их Адаму, с твоего позволения.

— Ага, конечно, — бурчит Анри, обнимая меня за талию. — Розы. Вот прямо сейчас и срочно. Ну иди, что с тебя взять… Но гувернантку с собой не отпускай. Пусть ходит за вами и дышит тебе в спину.

Николь улыбается ещё шире, кивает и увлекает за собой Адама. Тот оглядывается на нас, словно мальчик, пойманный за шалостью, и только потом, уже во дворе, расправляет плечи и вновь становится принцем.

Я прижимаюсь к мужу. Чувствую его тепло, силу рук, спокойное биение сердца. Всё, что у нас есть сейчас — наш дом, наши дети, наши заботы и радости — и есть счастье.

Нашему сыну Люку уже почти тринадцать. Он упрямый, как его отец, и гордый, как я когда-то. Но, в отличие от нас обоих, он любит лошадей больше книг и оружия. Я знаю: если его спросить, кем он хочет стать, он ответит — наездником. И пусть.

Поль, наш младшенький, которому всего пять, — настоящий вихрь. С ним не справляются сразу две няньки, и только когда он засыпает у меня на руках, дом наконец-то обретает тишину. Сегодня я обещала продолжить читать ему новую сказку про рыцаря и волшебный замок. Знаю, он будет зевать, прижиматься ко мне и пытаться дослушать, но уснёт где-то на середине.

И всё это простая жизнь. Неспокойная, шумная, полная забот, но настоящая.

А ещё — я думаю о том, что, вероятно, через пару лет моя дочь станет принцессой. Я вижу, как смотрит на неё Адам. В его глазах нет ни капли того холодного отчуждения, которое я когда-то встречала в его взгляде. Там очень заметен интерес и, похоже, любовь — тихая и настойчивая.

Я вздыхаю и улыбаюсь сама себе. Когда-то я боялась замков, проклятий, страшных превращений. А оказалось, что самые сложные превращения происходят в нас самих. Я была пленницей, а стала хозяйкой собственного счастья. Адам был чудовищем и стал человеком. Николь была ребёнком и вот уже становится женщиной.

И я знаю, что всё будет хорошо. Не может не быть, если честно.

Я беру чашку, допиваю остывший чай, а потом кладу ладонь на руку Анри. Он смотрит на меня и чуть улыбается, хотя ревнивый огонёк в его глазах ещё не угас.

— Ничего, — шепчет он мне, — мы ещё посмотрим, стоит ли доверять этому «вечно молодому принцу».

Я смеюсь. И понимаю, что да — вот это всё, со всеми его заботами, ревностью, смешными сценами и неожиданными признаниями — и есть счастье.

Сказочное или нет.

Я просыпаюсь ещё до зари и долго лежу, прислушиваясь к дыханию дома. Суета чувствуется еще с самой ночи, потому что сегодня я выдаю дочь замуж. Сегодня Николь становится женой Адама.

Встаю осторожно, чтобы не разбудить Анри, но он, конечно, уже не спит. Сидит у окна в одном белье, с кружкой чего-то крепкого и смотрит на двор, где подмётчики рисуют веником идеальные круги на мокром камне. Широкая спина, привычная сутуловатость человека, который всегда готов подставить плечо, и знакомое упрямство в линии челюсти. Люблю его таким — настоящим, домашним, хмурым по утрам и смешливым по вечерам.