— Ты опять впустила чужака, — хрипло произносит он. Голос — низкий, сиплый, будто скребётся из самой глубины груди. — Было дело, — спокойно отвечаю я, подходя ближе. — Мы ловили рыбу, потом пообедали. А что, нельзя? — Он чужой человек. Подозрительный. Еще и начальник стражи. Он может всё разрушить.

Да что тут рушить-то? И если бы я его не пустила, это было бы значительно более подозрительно. — Разрушить тут всё можешь только ты, истеричка, — резко бросаю я. — А если Гастону покажешься на глаза ты или кто-нибудь из обитателей замка, вполне возможно, на нас село войной пойдет. Не отобьемся. Люди не любят странности. И уж Чудовище в башне — точно. Он замирает. Тишина — такая плотная, будто воздух застыл.

— Я пытаюсь вам всем помочь. А ты мне мешаешь, — громко и строго говорю я. — Это не помощь, — глухо говорит он, отводя взгляд. — Серьезно? — я поднимаю брови. — Хочешь, сдохнуть от голода или обезумевших людей? В зеркало себя видел?

Он снова смотрит на меня — пристально, почти в упор. И впервые я вижу не злость. Не даже обиду. Печаль.

— Водишь сюда чужаков… — Пытаюсь подружиться, — усмехаюсь я. — И получить помощь. Замок скоро развалится, если ты не заметил и расколдовать вас не получится. Времени у тебя совсем мало.

— Ты должна была попытаться в меня влюбиться, а вместо этого…

— А ты прямо пытался в меня влюбиться? О взаимности ты что, не услышал?

Чудовище обиженно замолкает. Я разворачиваюсь, уже иду к лестнице, но вдруг он произносит:

— Он тебе нравится?

Я замираю на ступеньке, не оборачиваясь.

Нравится ли он мне? Я сама не замечаю, в какой момент перестаю видеть в Анри просто соседа, человека, который приносит вести из города и помогает мне с делами. Всё чаще я ловлю себя на том, что жду его шагов в коридоре замка, знакомого стука в ворота. И когда он входит, плечистый, уверенный, с этой своей сдержанной улыбкой, я чувствую странное тепло, будто воздух вокруг становится другим.

Раньше я думала о нём только как о человеке опасном. Потом — как о практичном, надёжном, с которым можно поговорить. Но теперь я замечаю больше: как он наклоняет голову, когда слушает, как его взгляд мягче, чем он сам хотел бы показать. Иногда мне кажется, что он нарочно прячет доброту за суровостью, как воин, привыкший к дисциплине, но не способный до конца скрыть человеческое тепло.

Когда он невзначай касается моей руки, я чувствую, как кровь приливает к щекам. Для меня будто вся реальность на миг качнулась.

Я начинаю понимать: мне приятно его общество больше, чем я готова признаться самой себе. Я ловлю каждую мелочь: как он откашливается перед тем, как заговорить; как его ладонь привычно ложится на рукоять меча, когда он напряжён; как мягко меняется его голос, когда он говорит со мной, и в нём проскальзывает уважение, почти нежность.

Я не смела бы назвать это любовью — слишком рано, слишком опасно даже думать об этом. Но мне ясно одно: Анри де Гастон уже занял в моём сердце место, которого никто другой не коснётся. И от этого мне становится одновременно и радостно, и тревожно.

— Да если и так, то что? — бросаю я через плечо. — Всё с тобой ясно, — хрипло отвечает он.

И больше не говорит ничего.

Я всё-таки поворачиваюсь. Смотрю на него. Он стоит — почти как человек. Не зверь. Не монстр. Просто — кто-то, потерянный.

— Ты ведешь себя как ребенок, — тихо говорю я. — Помог бы лучше всё тут в порядок привести. Для тебя я стараюсь, в том числе.

И ухожу вверх.

Он ничего не отвечает, но я слышу, как его когти соскальзывают с перил, как он тяжело разворачивается и уходит в тень.

А я поднимаюсь и думаю: ну вот. Теперь у нас официально треугольник. Только один угол — магическое чудовище, в которое мне бы влюбиться, но это тот еще ребенок, второй — подозрительный красавец, который в теории главный злодей, а третий — я. Попаданка под пятьдесят, с варениками и удочкой.

Что ж. Будем выкручиваться.

Ветер усиливается к вечеру. Я стою во дворе с корзиной, полной высохшего на солнце белья, и чувствую, как очередной порыв ударяет в лицо, принося с собой не только пыль, но и влагу. Я шиплю сквозь зубы.

— Ну давай, ещё и дождь, чего уж там…

Секунду спустя слышен хруст. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как старая рама теплицы дергается в петле, потом с треском отрывается. Стекло вылетает и разбивается внизу, будто выстрел. Калитка во дворе с жалобным скрипом ударяется о забор и тут же провисает — одна петля просто отваливается.

— Прекрасно. Просто прекрасно, — говорю я в пустоту.

Чип стоит рядом — ну как стоит, катается туда-сюда, будто от этого может стать менее бесполезным.

— Бэлль… ты не ушиблась? Я бы помог, если бы… ну, ты знаешь.

— Знаю. Всё нормально, малыш. Лучше б у меня гвозди были волшебные, чем мебель.

Он издает скрип, словно вздыхает, а я тем временем подхожу к теплице. Одна стена почти выломана, остальное держится на честном слове. Я даже боюсь дышать — кажется, что если вдохну глубже, всё окончательно рухнет.

И тут сзади я слышу медленные, тяжелые шаги и замираю, потому что узнаю их.

— Сломалось? — спрашивает Чудовище. Стоит в проходе из конюшни, в тени, с опущенными плечами. Как всегда, смотрит будто с укором. Будто это я виновата, что у нас тут ураганы.

— Нет, я просто решила устроить локальный апокалипсис, — бурчу я. — Конечно, сломалось. Ветер.

Он смотрит на теплицу, моргает. Подходит ближе, и я буквально чувствую злость, обиду. На что, спрашивается? У меня тут всё сломалось, это мне надо на замок обижаться. Ребенок, блин.

— Я могу помочь, — говорит он, неуверенно.

— Можешь — бери ставню и придержи. Я принесу молоток.

И к моему удивлению — делает. Молча, как будто наконец понял, что ворчанием делу не поможешь. Мы вешаем ставню, закрепляем кусок фанеры, потом ещё одну доску — всё это под мой едкий комментарий про лапы, дождь и отсутствие хоть каких-то строительных навыков.

Он в какой-то момент бурчит, что у него лапы, а не руки. Я отвечаю, что если бы хотел, давно бы научился.

Он уходит. Не хлопает дверью. Вот это уже прогресс.

Я возвращаюсь на кухню уже почти в темноте. Запах хлеба заполняет воздух. Повариха испекла его сама — молодец. Я киваю ей, и она, кажется, радуется. Это даже трогательно: огромный чайник с лицом хозяйки старого трактира радуется, когда его хвалят за хлеб. Вернее, её, конечно. Ах, ирония жизни. Благо, муку я все-таки нашла, целых полмешка. То ли в первый раз плохо искала, то ли Волшебница над нами сжалилась. Первое — более вероятно.

Я сажусь у окна и решаю попить чаю, просто чтобы успокоиться и выдохнуть. Чинить калитки, конечно, не моя специализация, так что я устала.

От самокопания меня отрывает громкий и настойчивый стук в дверь.

Я вздрагиваю, озираясь. Повариха тут же прячется и делает вид, что её нет. Молодец. Я подхожу к двери осторожно — и только потом узнаю голос:

— Я, как и обещал. С картошкой.

Это Анри де Гастон. Стоит с корзиной в руках и всё такой же спокойный, уверенный. Без маски, как мне думается. Я себе такой роскоши позволить не могу.

А у него вообще всё лицо — как открытая книга. Может, именно поэтому мне рядом с ним спокойно. Не нужно угадывать, что он думает. Догадываться. Скрывать. Молчать.

Ну вот совсем не таким должен быть главный злодей. Вообще не таким.

Вспоминаю примерно, что Гастон из мультика был самовлюбленным, злым, говорил, что женщине не надо читать, ведь потом она начнет еще и думать.

Хотя, вот конкретно эта фраза могла быть вполне выдернута из контекста или дополнена вот эти “еще и думать”. Анри мог сказать это настоящей Бэлль, что-то вроде “заканчивай уже читать и мечтать, начинай думать головой, помоги отцу, наконец”. Ведь она и правда, судя по всему, уходила в мир книг и ни о чем больше не думала. А местное средневековье — штука сложная и делать так могла бы какая-нибудь графиня, например, но точно не простолюдинка.