— Что?

— Ничего. Так… образное выражение.

Я вытаскиваю рыбу из корзины, мысленно чертыхаясь: почистить, выпотрошить, приправить — всё бы хорошо, если бы я не ненавидела чистить рыбу. И не чувствовала на себе его взгляд.

А я вот чувствую. Очень даже. Его взгляд такой, как у человека, которому и правда интересно, что ты будешь делать дальше. Слишком внимательный. И это опасно. Я стою спиной, ему не очень хорошо видно, что я делаю, но моей скорости он удивляется.

— Ага, рыба чистится сама, Гастон, конечно, — фыркаю я. Но вообще-то я чищу только одну.

Повариха вскоре подсовывает мне вторую почищенную рыбу. Я успеваю поймать её взгляд и чуть заметно кивнуть — мол, спасибо, и тише будь, ради всех богов магии.

— И правда, всё само, — говорит Гастон, и в голосе у него лёгкое подозрение.

— Я хорошо дрессирую мебель, — фыркаю я, стараясь перевести в шутку. Он смеётся. И, опять же, смеётся красиво. Не шумно, не грубо. Какой у него низкий, глубокий смех. А ещё ямочка на щеке появляется. Почему я раньше не замечала?

Когда рыба жарится, я краем глаза наблюдаю, как он идёт вдоль стены, щёлкает по старинным рамам, заглядывает в небольшое окно.

— А кто здесь ещё живёт? — спрашивает он, не глядя.

Я замираю. Под лопатками всплывает липкий холод. Вот оно. Сейчас начнётся.

— Никто. Я одна, — отвечаю быстро, чуть слишком быстро. — Ну, то есть, хозяин замка, но он… не выходит к людям никогда. Но о слугах я не слышала, разве что он их от меня скрывает.

Я невпопад хихикаю от нервозности. Гастон оборачивается, смотрит прямо мне в глаза и молчит. Я всё так же фальшиво улыбаюсь. Он тоже. Напряжение повисает, но не рвётся.

— Иногда... мне кажется, что в коридорах кто-то есть. Но это, наверное, ветер, — добавляю я, на всякий случай.

— Или мыши, — предлагает он. — Хотя мыши рыбу не ловят.

— Ты удивишься, если узнаешь, на что способны мыши.

Дальше обедаем молча. Но не потому что нечего сказать — просто рыба удалась. И пусть к ней у меня почти ничего, а тем, что напротив сидит человек. Настоящий, обычный, не выглядящий как шкаф или подсвечник.

И красивый. Да, это я тоже отмечаю. У него сильные руки, я вижу, как он держит нож, аккуратно, как аристократ, хотя и выглядит совершенно противоположно. И плечи. И — чёрт — глаза. Вот бы у меня в юности был друг с такими глазами. Хотя нет. Тогда бы точно с ума сошла.

— Я бы пообедал здесь почаще, — замечает он, отодвигая тарелку. — Если пригласишь, конечно.

— Только если сам рыбу ловить будешь, — подмигиваю я. На самом деле, не смотря на опасность, что он что-то заметит, мне нравится его общество.

— В следующий раз принести картошку?

Он явно намекает на то, что стол слишком беден. Рыба, даже без хлеба и соуса. Просто рыба.

— Эй, я не знала, что будут гости, — смеюсь. — Но не откажусь.

И я опять ловлю себя на том, что смеюсь по-настоящему. Он хмыкает и подаётся ближе, слегка.

— Ты хорошо держишься, Бэлль. Не каждый бы справился в таком месте. Один. Без соседей и семьи. С этим… замком. Серьёзно.

Я сжимаю губы. Вот оно, подкатывает. Слова добрые, но опасные.

— Спасибо. Но мне пока это даже нравится. Есть цель.

— Угу. Но если что… ты знаешь. Я рядом. Только скажи. Без вопросов.

— Я знаю. Спасибо, Анри.

Он поднимается, бросает последний взгляд на кухню, и вот тут я вижу: ему действительно интересно. Будто он чувствует, что тут что-то не так — но не давит, не копает, просто ждёт, пока я сама скажу. Это вызывает и тревогу, и... тёплую благодарность.

— Удочку не забудь, — говорю я уже в дверях. — В следующий раз соревноваться будем.

— Хорошо, — смеётся он.

И уходит.

Стоит ему выйти за дверь, я вдруг слышу сверху глухой скрип. Будто коготь по перилам. Или глухое рычание в глубине лестницы.

Я выпрямляюсь.

— Ну давай, выходи. Ныть пришёл? Или шпионить? Не бойся, я ещё не сбежала с капитаном. Пока.

Ответа нет. Но третья рыбина со стола исчезла. Ха, вот и фактор давления. Хочешь есть — в следующий раз придется идти на компромиссы!

Повариха выходит из укрытия сразу после того, как щелкают замковые защёлки, обозначая: гость ушёл. Она крякает, вытирая мокрые от испарины лоб и щёки: — Ну и ну… А он ничего такой, этот ваш Гастон. Хотя глаза… какие-то слишком умные. И красивый. Красивым доверять нельзя. — Спасибо за поддержку, — бормочу я, собирая грязные тарелки. — Ты прямо как моя тётя. Она тоже говорила, что красивым верить нельзя. Особенно тем, у кого подбородок волевой. — Так у него он такой и есть! Подбородок — что кирпич! — оживляется она. — Я ж говорю. Беда!

Мы дружно переглядываемся. Я хмыкаю. Чип, весь в крошках, вылезает из-за буфета и важно говорит: — А мне он не нравится. — Почему, Чип? — спрашиваю, хотя знаю ответ заранее. — Он тебя всё время разглядывает. И улыбается. Подозрительно! А еще я тоже хотел рыбину, но при нем мне надо прятаться!

— Ты же не ешь, — напоминаю я. — Ну и что! — возмущается он и хлопает крышечкой.

Мы смеёмся, но не громко. Не знаю, как на всё это реагировать… Тут этот красавчик, довольно опасный, из тех, кому очень хочется верить, но нельзя. С другой стороны, надо влюбиться в Чудовище, а он же самый настоящий подросток. Ребенок еще! Хоть на вид и большой-ужасный. Легче от этого не становится.

Позже, уже ближе к вечеру, я сижу на балконе своей комнаты, завернувшись в старый плед. На коленях лежит блокнот, где я делаю записи. Что у нас есть, чего нет, чем можно будет торговать, что попробовать сделать… Гастон обронил между делом, что в городе снова стали покупать копчёную рыбу. Ещё в моде "старинные ткани". Надо найти такие, если ещё остались в шкафах. Всё это может пригодиться.

А ещё он сказал про картошку.

И я думаю: а ведь если посадить… Если попробовать? Я и так уже варю, жарю, ловлю и вру, как дышу. Может, и грядки освою?

Внизу что-то глухо звякает. Я вслушиваюсь. Тишина. И потом снова — будто коготь по полу, будто... кто-то тяжело вздохнул. О, вспомнил… а вот и оно. Серьёзно? — Я же сказала: пока не сбежала! — кричу вниз. — Можешь выдохнуть, дубина!

Ответа, разумеется, нет. Но я знаю, что он слушает.

Порой кажется, что Чудовище появляется только тогда, когда ему страшно, что я уйду. Как ребёнок, у которого отбирают игрушку. Правда, очень большой, когтистый и рычащий ребёнок. Может, именно в этом и беда?

Сквозняк касается моей щеки. На секунду — аромат дождя. И дыма. И... соли. Я понимаю, что думаю вовсе не о Чудовище. Я думаю о Гастоне.

О его волевом подбородке, о ямочке на щеке, которая проявляется с улыбкой. О том, как он держал нож. Как смеялась я. Настоящим смехом.

Честно говоря, в последний раз я так смеялась... ещё до того, как началась вся эта странная жизнь. До магии. До замков. До чашек, что умеют говорить. До заклятий, от которых стынет кровь.

Что ж. Завтра с утра займусь тканями. Потом — попытаюсь найти, где тут лучшее место под картошку. А если вдруг Анри де Гастон снова решит нагрянуть… Ну… тогда пусть сам и копает. Раз уж такой рыцарь.

Я усмехаюсь, закрываю блокнот и встаю. Ночь опускается медленно, как занавес в театре. Завтра будет новый акт. И акт этот не заставляет себя ждать. Стоит мне спуститься на кухню, чтобы понять, что у нас осталось из еды и как это использовать, как появляется Чудовище. Слышу его тяжелые шаги в холле. Нарочно издает максимум звуков, чтобы я пришла. Истеричка.

Я чуть сжимаюсь внутренне. Не от страха, конечно. Не хватало мне еще бояться этого идиота. Скорее от предчувствия, что сейчас будет сцена. Не люблю сцены.

Надо взять себя в руки. Я вытираю руки о передник, иду в холл — нарочно неторопливо, с достоинством. Он стоит у подножия лестницы, как тень. Когтистыми пальцами сжимает перила, будто пытается не вцепиться в них до треска. Сильный, массивный. В золотой оправе глаз — сдержанная ярость.