Он замолчал, и тишину нарушало только потрескивание мха в костре. Серафина подбросила в огонь еще одну ветку, и пламя на мгновение вспыхнуло ярче, осветив своды пещеры и наши лица.

— Я никогда не думала, что страх можно победить, — тихо сказала она, и я понял, что она говорит не столько Скиту, сколько себе самой. — Я всегда считала, что страх — это слабость, которую нужно прятать. Но ты прав, он просто становится привычным.

— Это не слабость, девочка, — ответил Скит. — Это инстинкт. Бояться нормально. Ненормально — давать страху решать за тебя. Твой парень, — он кивнул в мою сторону, — похоже, давно это понял. Я таких сразу вижу. Вы оба ходячие сгустки ужаса, которые научились танцевать со своим страхом, а не убегать от него.

Я хотел ответить, но не успел. В тот же миг поющий мох на стенах пещеры начал менять цвет, резко, без перехода, с ровного синего на тревожный оранжевый. Скит мгновенно вскочил, выхватывая из-за пояса эхо-глушитель, и я отметил, что старик двигается быстрее, чем можно ожидать от человека его возраста.

— Тихо, — прошептал он одними губами. — Не двигайтесь. Не дышите.

Я замер, разворачивая Сферу Тишины вокруг нашей троицы. Обычно моя сфера была невидима, но здесь, в насыщенном эфиром воздухе, она проявилась как легкое мерцание, едва заметное глазу, — тонкая пленка, отделяющая нас от остального мира. Серафина тоже замерла, но я видел, что ее пальцы уже сжимают метательный диск, готовые метнуть его в любой момент.

Искажение, которое Скит назвал «тихим», отличалось от «шептуна», встреченного нами ранее. Оно было почти невидимым — только по легкому искажению воздуха, как над раскаленной мостовой в летний полдень, можно было догадаться о его присутствии. Оно не издавало звуков, не светилось, не реагировало на мох. Оно просто двигалось — медленно, неотвратимо, как подводное течение, и там, где оно проходило, температура падала настолько резко, что из наших ртов вырывались облачка пара. Я почувствовал, как холод пробирается сквозь Сферу Тишины — не физический холод, а эфирный, высасывающий энергию из всего живого. Моя Сфера, ослабленная недавним ранением и общей усталостью, начала истончаться, и я понял, что долго не продержусь.

И в этот момент Серафина сделала то, чего я не ожидал. Она не стала ждать, пока «тихое» приблизится, не стала полагаться на мою защиту. Она щелкнула пальцами — и вокруг нее вспыхнул свет. Не ослепительная боевая вспышка, которую она использовала против Чистильщиков, а нечто иное: множество крошечных, дрожащих огоньков, похожих на светлячков, разлетевшихся во все стороны. Они заполнили пещеру, озарили каждый угол, каждую трещину, — и в этом свете я увидел «тихое» во всей его жуткой красе.

Это был не сгусток тумана. Это было существо, состоящее из переплетенных нитей — тонких, полупрозрачных, напоминающих то ли щупальца, то ли корни, то ли оборванные струны какого-то чудовищного музыкального инструмента. Оно занимало почти всю пещеру, раскинувшись от пола до свода, и сердцевина его пульсировала в центре — плотное ядро, которое, видимо, и было уязвимой точкой. Свет Серафины облепил его, заставил светиться изнутри, и «тихое» замерло, дезориентированное, растерянное, лишенное своей главной защиты — невидимости.

— Бей в ядро! — крикнула Серафина, и в ее голосе звенел азарт, смешанный с болью от напряжения. Я видел, как по ее рукам пробегают разряды, обжигая кожу, как искры вылетают из волос и гаснут в холодном воздухе пещеры.

Я не стал тратить время на раздумья. Клинки воли — те самые, которые я впервые применил против Валена, — сорвались с моих пальцев и устремились к ядру. Два полупрозрачных лезвия, поющие на частоте, способной резать материю, вонзились в центр существа и разорвали его с оглушительным, но беззвучным хлопком — как если бы лопнула струна колоссальных размеров, только звук этот слышали не уши, а все тело разом. «Тихое» дернулось, замерло, а потом начало рассыпаться — медленно, как здание под действием времени, ускоренного в сотни раз. Его нити истончались, рвались, обращались в пыль и оседали на пол серым, невесомым пеплом, который при первом же дуновении ветра поднялся в воздух и исчез.

Через минуту в пещере не осталось ничего, кроме нас троих и остывающего пепла, кружащегося в воздухе, словно грязный снег. Серафина тяжело дышала, опустившись на одно колено и прижимая руки к груди. Ее лицо было бледным, а вокруг глаз залегли тени, которых не было минуту назад. Но она улыбалась — слабо, устало, но гордо.

— Я видела его, — прошептала она. — Я видела его целиком. Мои искры отражаются от эфирных тел, я этого раньше не знала, думала, что они просто светятся, но они отражаются, и я видела каждую нить, каждое щупальце, каждое ответвление, словно подсветила чертеж.

— Акустическая томография, — сказал я, помогая ей подняться. — Ты заставила его тело резонировать на частоте света. Это новый уровень твоих способностей.

— Я просто хотела его увидеть, — она усмехнулась бледными губами, и ее дыхание все еще было неровным. — Остальное — импровизация.

— Браво, девочка, — Скит убрал эхо-глушитель и отвесил поклон, картинный и неуклюжий одновременно. — За тридцать лет я не видел никого, кто мог бы заставить «тихого» показать себя. Они — бич Глубинного Разлома, потому что их нельзя заметить, пока они не начинают жрать. А ты его засветила, как фонарь. С таким талантом тебе надо вести экспедиции.

— Спасибо за предложение, но я предпочитаю компанию этого зануды, — она кивнула в мою сторону и, опершись на мою руку, выпрямилась.

Я ничего не сказал, но про себя отметил, что Серафина только что перешла на новый уровень контроля над своим диссонансом. И это, учитывая близость Эфир-Града, могло оказаться решающим фактором в грядущей встрече с Певцом.

Расположившись на ночлег, я рассматривал пещеру и случайно мой взгляд упал на кучу пыли у дальней стены и нечто, выделявшееся на фоне обычного каменного мусора. Я поднялся и пошел проверять. Это был кожаный переплет, полуистлевший, но сохранивший форму книги. Я поднял находку, стряхнул с нее пыль и раскрыл. Похоже на дневник. Почерк был неровным, торопливым, строчки прыгали, а местами чернила расплывались — то ли от сырости, то ли от слез, то ли от того и другого сразу. На первой странице значилось: «Экспедиция Фердинанда Ройса, 47-й год от Великого Диссонанса», что по нашему летоисчислению соответствовало примерно середине прошлого века.

Я пролистнул несколько страниц. Записи становились все более отрывистыми и тревожными, а ближе к концу превратились в едва читаемые каракули, нацарапанные явно второпях:

«Мы нашли его. Город цел. Он поет. Мы слышим песню, и она прекрасна, но проводник говорит, что это ловушка. Архитекторы не погибли — они здесь, в городе, и они ждут. Певец охраняет вход. Мы попытаемся пройти. Если вы читаете это — молитесь за нас. Оно поет, и я не могу заткнуть уши...»

Последняя фраза обрывалась кляксой, которая растеклась на полстраницы, и дальше шли пустые листы — пожелтевшие, покоробленные, но так и не заполненные. Я закрыл дневник и убрал его в заплечный мешок. Серафина вопросительно посмотрела на меня, но я покачал головой. Позже.

Ночь прошла спокойно — насколько вообще может быть спокойной ночь в Разломе, где тишина обманчива, а темнота живая. Мы по очереди дежурили у костра, и моя смена выпала на середину ночи, когда мох на сводах светился глубоким фиолетовым, почти черным. Я сидел, глядя в огонь и прокручивая в голове дневник Фердинанда Ройса. Пятьдесят лет назад экспедиция дошла до Эфир-Града и была уничтожена. Двадцать лет назад Скит потерял всю группу. Теперь идем мы, вооруженные знаниями, способностями и тем, что Скит назвал «танцем со страхом». У нас больше шансов, чем у предыдущих — или по крайней мере так казалось.

Серафина спала рядом, завернувшись в плащ, и ее лицо во сне было удивительно спокойным — без обычных резких складок у рта и напряженных скул. Скит храпел в своем углу, и его храп был единственным звуком, который не заставлял меня настораживаться. Я пошевелил угли в костре и невольно вспомнил другую ночь — много лет назад, когда Джиан Вэй сидел у такого же костра где-то в горах за городом и рассказывал мне о сути Искаженных.