Я прикоснулся к плите кончиками пальцев, но «чтение по кости» решил не активировать. После вчерашнего истощения и встречи с Валеном мой резерв был на исходе, и тратить его на исторические изыскания было бы глупо. Однако даже поверхностного касания хватило, чтобы почувствовать остаточную вибрацию — слабую, как сердцебиение умирающего, и такую же печальную.

— Сколько людей пыталось пройти этим путем? — спросила Серафина, оглядывая туннель.

— Много, — ответил Скит. — Очень много. И большинство из них остались здесь навсегда.

Он указал вперед, и я увидел то, что поначалу принял за груду камней у стены туннеля. Это были не камни. Это были кости — человеческие останки, беспорядочно сваленные в нише, словно кто-то собирал их специально, очищая дорогу для следующих путников. Черепа, ребра, фаланги пальцев — все они были старыми, выбеленными временем и эфирными выбросами, но кое-где еще виднелись обрывки истлевшей одежды и ржавые пряжки от ремней. Я насчитал не меньше дюжины скелетов, прежде чем отвел взгляд от этого зрелища.

— Первая экспедиция, — прокомментировал Скит будничным тоном, каким обычно рассказывают о погоде. — Лет двадцать пять назад, если не ошибаюсь. Богатый купец из Верхнего города решил найти Эфир-Град и разграбить его. Нанял десяток наемников, закупил снаряжение, нанял проводника — не меня, другого парня, который тоже считал себя самым умным. Никто не вернулся. Через год нашли их останки — то, что от них осталось после «шептунов». С тех пор это место и называют Тропой Костей.

— Оптимистично, — заметил я. — Вы всегда водите клиентов мимо груд скелетов, чтобы поднять им настроение?

— Я всегда вожу клиентов мимо груд скелетов, чтобы они понимали, с чем имеют дело, — парировал Скит. — Страх — отличный мотиватор. Испуганный человек внимателен, а внимательный человек живет дольше. По крайней мере, в Разломе.

Мы продолжили путь. Дорога постепенно поднималась, уводя нас от базара все дальше в Глубинный Разлом, и воздух становился плотнее, насыщеннее эфиром, так что каждый вдох отдавался в легких странным покалыванием. Стены туннеля сузились, и теперь мы шли гуськом. Скит впереди, Серафина за ним, я замыкающим. Поющий мох на стенах светился ровным синим светом, и его свечение было достаточно ярким, чтобы не пользоваться эхо-фонарем, но недостаточно ярким, чтобы разогнать тени, которые скапливались в нишах и за выступами скал. В этих тенях что-то шевелилось — не Искажения, нет, а более мелкая фауна Разлома. Слепые многоножки, бледные пауки, плетущие паутину из застывшего эфира, и какие-то студенистые комки, перекатывающиеся с места на место при нашем приближении.

— Скит, — позвал я, когда мы сделали короткий привал у подземного ручья, чья вода была кристально чистой, но отдавала металлическим привкусом, — что вы видели там, у Эфир-Града? Холланд писал, что город цел. Это правда?

Старик долго молчал, набирая воду в видавшую виды флягу с помятой пробкой. Когда он заговорил, его голос звучал иначе, без обычной издевки, глухо и серьезно, словно он вспоминал то, что предпочел бы забыть навсегда.

— Я видел его издалека, — произнес он наконец. — Двадцать лет назад, когда еще был молод и глуп. Мы шли впятером: я, двое Техник-Магов, один Искаженный — тогда еще «Шепот» был в зачатке, но ребята уже помогали таким, как он, — и проводник, старый отшельник, который клялся, что знает безопасный путь. Мы шли две недели — примерно столько же, сколько займет путь у нас, если повезет, — а потом вышли на край уступа, и я увидел его. Эфир-Град — он не мертвый, парень. Он цел. Башни, купола, мосты — все на месте. И он светится — собственным светом, не от мха и не от фонарей. Он ждет.

— Ждет чего? — спросила Серафина, и ее голос дрогнул.

— Не знаю, — Скит покачал головой. — Может, ждет, когда кто-нибудь разбудит его. Может, ждет, когда Архитекторы окончательно сдохнут и можно будет выйти на поверхность. А может, — он покосился на нас, — ждет именно вас.

— Почему нас? — я прищурился.

— Потому что вы — Искаженные. Потому что такие совпадения не бывают случайными, — он пожал плечами. — Я старый циник, парень, но за тридцать лет в Разломе я кое-что понял. Здесь нет ничего случайного. Каждая встреча, каждая находка, каждая смерть — все часть какого-то плана. Только я не знаю, чьего.

Мы шли еще несколько часов, прежде чем Скит объявил привал на ночлег. Для стоянки он выбрал небольшую боковую пещеру, которая когда-то, вероятно, служила складом придорожного поста тартарианцев: стены здесь были облицованы все теми же шестиугольными плитами, а в углу сохранился остов металлического стеллажа, давно проржавевшего и покореженного временем. В центре пещеры Скит развел костер из сухого мха и обломков деревянных подпорок, которые мы собрали по пути. Мох горел странным, зеленоватым пламенем, потрескивая и выбрасывая в воздух крошечные искры, но тепло давал вполне приличное. Я сидел у костра, вытянув ноги к огню и прижимая к плечу импровизированный компресс — тряпицу, смоченную холодной водой из ручья, которая немного унимала боль.

Скит достал откуда-то мятую медную флягу, отхлебнул, крякнул и, поймав мой взгляд, пояснил с той же щербатой ухмылкой, которая уже начинала меня раздражать:

— Лекарство. От всех болезней, включая страх, неуверенность и чрезмерное благоразумие. Гонит кровь, прочищает резонаторы и придает голосу ту самую хрипотцу, за которую меня так любят на базаре.

— Судя по запаху, это лекарство также способно прожечь дыру в желудке, — заметил я, устраиваясь поудобнее. — И, возможно, в полу.

— Желудок — дело наживное, — философски заметил Скит. — А хорошее настроение — штука редкая. Не хотите?

Серафина неожиданно протянула руку и взяла флягу. Сделала глоток, поморщилась, но лекарство не вернула. Я воздержался. Мой наставник Джиан Вэй говорил, что алкоголь притупляет диссонансное восприятие, а в Разломе это восприятие единственное, что стоит между нами и смертью. Впрочем, Серафине, кажется, алкоголь только помогал. Ее искры после глотка стали ярче, а взгляд — острее, словно спиртное подпитывало ее огонь, а не гасило его.

— Скит, — произнесла она, отставляя флягу, — а что случилось с той экспедицией, двадцать лет назад? Ты сказал, что из пятерых выжил только ты. Как?

Старик долго молчал, глядя в огонь, и его лицо в зеленоватом свете казалось лицом покойника, такое же осунувшееся, изборожденное тенями, лишенное красок. Когда он заговорил, его голос звучал иначе — без обычной издевки, глухо и серьезно, словно он вслушивался в собственные слова и не до конца верил им.

— Певец, — ответил он наконец. — Мы были в двух шагах от города, когда он появился. Я не знаю, был ли он человеком когда-то. Думаю, да — один из Архитекторов, которые не захотели умирать и превратили себя в стража Сердца. Он поет, и от его песни сворачивается кровь. Частота, которую не слышишь ушами, но чувствуешь всем телом, — та самая, семьдесят два герца, только медленнее, тягучее, как похоронный марш. Мы не были готовы. Наш Искаженный попытался глушить его, но не хватило сил. Его разорвало изнутри, я видел это собственными глазами. Техник-Маги погибли через минуту. Проводник побежал — и пропал в туннелях. Я выжил, потому что успел нырнуть в расщелину и завалить вход. Просидел там двое суток, пока Певец не ушел. И еще неделю выбирался обратно.

Он снова отхлебнул из фляги и продолжил, глядя куда-то в темноту за пределами костра:

— Я не трус, парень. За свою жизнь я делал вещи, за которые Архитекторы сожгли бы меня заживо, а потом еще раз — для верности. Но Певец — это другое. Это не враг, которого можно перехитрить или переждать. Это — живая песня смерти, и я до сих пор слышу ее в кошмарах.

— Но вы все равно пошли с нами, — заметил я.

— Пошел, — согласился Скит. — Потому что двадцать лет — достаточный срок, чтобы понять, что страх не проходит. Он просто становится привычным, как старая рана. И единственный способ избавиться от него — снова встретиться с тем, что его вызвало. Я старый человек, и мне надоело бояться. Если Певец убьет меня — что ж, по крайней мере, я умру, глядя ему в лицо, а не прячась под прилавком.