Леся робко протянула ко мне трясущуюся руку, и мы соприкоснулись кончиками пальцев.

И на этом моменте я, похоже, выключилась на пару секунд, потому что очнулась тогда, когда Макс с Сухим и амбалом выходили из комнаты, обсуждая какие-то новые паспорта, подставных людей и левые тачки.

— У тебя везде кровь, — плакала сестра, пытаясь своей варежкой оттереть мне половину лица.

— Пройдёт, — я хотела улыбнуться, но ничего не вышло. Почувствовала, как снова начала выключаться.

Несколько минут я балансировала на грани сознания и сна.

В ушах шумела кровь, всё тело болело настолько, что я просто уже перестала замечать боль.

— Стреляют! — испуганно обронила Олеся и прижалась ко мне, будто накрыв собой. — По дому стреляют!

— Суки! Кто сдал! — я слышала вопли Сухого за хлипкой деревянной дверью. — Девок убейте!

Открылась дверь и одномоментно с этим комнату заполнил треск разбившегося стекла. Повеяло холодом, я почувствовала на лице осколки.

Стрельба над самым ухом перемешивалась с отборной бранью.

— Зачистить! — услышала я командный крик. Знакомый голос. — Девчонку заберите!

Я почувствовала, как Олесю буквально оторвали от меня, а затем сильные мужские руки уверенно подхватили уже меня саму с пола.

— Плюша, я здесь. Плюша, слышишь меня? Солнце моё, слышишь? Не вырубайся, — Матвей нежно касался губами моего лица и нёс, кажется, к окну.

— Я спать хочу, — выдохнула я, едва шевеля губами.

— Знаю, знаю. Обещаю, вернёмся домой и хорошенько выспимся. А сейчас потерпи. Ты же не Людмямля какая-то, а боевой покемон.

Я положила голову на его плечо. Держала глаза открытыми.

Увидела на полу у входа в комнату лежащих без сознания людей.

Среди них узнала Сухого.

И поняла, что он вполне себе живой. Его рука с зажатым в ней пистолетом плавно поднималась. Как в кино. И дуло было направлено прямо Матвею в спину.

— Матвей, — я хотела крикнуть, но вышел едва слышный шёпот.

— Я с тобой, — он ничего не понял. Только поцеловал меня в щеку, передавая из рук в руки кому-то, кто был за окном.

— Матвей! — я вяло взбрыкнулась — насколько хватило сил.

— Это ты зря, дохляк, — раздался выстрел, но я ощутила облегчение. Потому что благодаря Максу, ударившему Сухому по руке, пуля годила в потолок, пистолет вылетел и упал на пол.

— Лучше убей! Я не сяду! Убей меня гнида! — заверещал Сухой, которому Макс играючи надел наручники, сковав руки за спиной.

— Нельзя загадывать желания, у тебе не день рождения. Придется гнить, — спокойно ответил Макс и с легкостью поднял тощее туловище с пола.

— Товарищ майор, всё чисто, — перед ним отчитался мужчина в черной балаклаве и в бронежилете.

— Этот мусор тоже подбери, — швырнул он ему Сухого, а меня понесли к машине только что подъехавшей «скорой».

Едва меня коснулись руки медиков, как свет в глазах погас.

Даже не открывая глаза, я понимала, что я в больнице.

И дело не только в том, что последнее, что я видела, была карета скорой помощи. Дело в запахах, которые окружали меня. В доме у бабушки всегда так пахло, когда в детстве я приходила к ней в гости после уроков.

Тело ныло, во рту разрослась пустыня. Дышать казалось сложно. При попытке сделать вдох глубже, болью опоясывало грудную клетку.

Голова болела, накатывала тошнота. Сейчас я серьёзно пожалела о том, что очнулась. Ещё два-три дня в забытье не были бы лишними.

Чуть приоткрыла глаза и увидела стену напротив и часть потолка. В полумраке разглядела, что стена снизу была наполовину зеленой, на белом потолке висел круглый стеклянный плафон, который не светил.

Света в палате вообще было мало. И он был тусклым, как если бы кто-то включил ночник.

Чуть повернув голову, увидела, что мягкий свет шёл из небольшой круглой лампы, которая находилась в стене, но на уровне соседской койки. Пустой, кстати.

С трудом сглотнула сухим горлом.

Здесь должна быть какая-то тревожная кнопка или что-то типа того? Сама я вряд ли смогу докричаться, чтобы мне принесли хотя бы глоток воды.

Я бы с радостью сама за ним сходила, но даже просто дыша, понимаю, что не смогу сесть в постели, не говоря уже о том, чтобы выйти из палаты.

Повернула ещё немного голову туда, где предполагала увидеть дверь.

Дверь я увидела, но внезапно для самой себя вздрогнула и тут же облегченно выдохнула, увидев Матвея.

Он сидел на стуле. Руки скрещены на груди, ноги широко расставлены, голова опущена, глаза закрыты. Дремлет. Выражение лица серьёзное и вместе с тем ужасно вымотанное. Словно он не спал несколько суток.

Взглядом буквально прощупала его и ощутила ещё одно облегчение, когда поняла, что ранений у него нет. по крайней мере, на тех участках кожи, что не прикрыты одеждой.

Матвей, возможно, почувствовав мой взгляд, вдруг сделал протяжный долгий вдох. Поднял голову, покачал ею из стороны в сторону, разминая, вероятно, затекшую шею, и открыл глаза.

Мы встретились взглядами.

— Плюша, — хрипло обронил он и резко подался ко мне. Взял за руку, пальцами второй провел по волосам, убрав со лба прядь. — Очнулась, — выдохнул с легкой улыбкой.

Глазами он словно улыбался больше, чем губами.

Я попыталась что-нибудь сказать, но вышел жалкий шорох мятой бумаги.

— Попить? Сейчас.

Ловкими движениями рук он вынул из больничной прикроватной пластиковой тумбочки бутылку с водой, с щелчком открыл её. Из этой же тумбочки вынул длинную пластиковую трубочку и вставил её в бутылку. Поднес к моим губам, и я с огромным наслаждением сделала первый глоток.

Господи, как же хорошо!

От одного только глотка внутри меня будто цветы распустились.

Матвей придержал мою голову свободной рукой, помогая принять более вертикальное положение.

Блаженно закрыла глаза и буквально присосалась к этому священному источнику, заточенному в пластиковой бутылке. Глоток, ещё, ещё и ещё…

— Достаточно, — Матвея отнял бутылку, но в моих губах осталась зажата трубочка. Я возмущенно замычала. — Для первого раза хватит. Много тебе пока нельзя. Если врач разрешит, то я тебе пятилитровую баклажку принесу. Но пока хватит.

— М! — протестующе выдохнула я. Матвей забрал из моих губ трубочку, а я снова приняла позу трупа, в которой пролежала дней… — Сколько я без сознания? — голос у меня всё равно вышел скрипучим.

— Чуть больше суток, — он поставил бутылку на тумбочку, рядом положил трубочку. Придвинул стул ближе к моей постели и сел, вновь взяв за руку.

— А, ну тогда нормально. Как сестра? Мама?

— Они внизу, спустились поесть.

— Они в порядке? Без ранений?

— Всё нормально. С твоей сестрой уже начал работать психолог, а мама на успокоительных. Вроде, держится.

— Понятно, — выдохнула я плавно. Вроде, всё звучало хорошо, но мне очень хотелось увидеть своих родных я прикоснуться к ним, чтобы лично убедиться, что они в порядке. Я чувствовала тепло руки Матвея и его мягкие поглаживания моих пальцев. — Так это из-за тебя моей руке всё время было жарко? — спросила я с легкой улыбкой, насколько позволяла разбитая губа.

— Я бы и рядом был рад прилечь, чтобы ты и во сне чувствовала себя спокойно. Но кровать слишком узкая, а у тебя сломаны рёбра.

— Сломаны?! Блин! — чертыхнулась я. — Получается, меня теперь нескоро из больницы выпустят. А послезавтра уже Новый год.

— Отметишь потом, когда домой вернёшься.

— Нет. Так неинтересно. Новогоднюю ночь нельзя перенести. Это невозможно.

— В любом случае, тебе пока лучше подумать о своём здоровье. Сотряс, переломы, ушибы… Тебе здорово досталось, Плюша.

— Ладно, — обронила я, едва сдерживая слёзы. Понимаю, что действительно должна думать о своём здоровье, а не о ёлке и оливье, но всё равно до слёз обидно, что самый тёплый семейный праздник я проведу в больничных стенах внутри этой пустой палаты.

Будто наказана за что-то.

— Обещаю устроить салют и лично нарядить квартиру по-новогоднему к твоей выписке из больницы, — Матвей улыбался мне тепло. Даже тени усталости, залегшие под глазами, не мешали этим самым глазам светиться.