— А ты что такой добренький? — я нарочито подозрительно сощурила глаза. — Ты мне, вроде как, должен шею свернуть дополнительно к этим побоям за мой побег. Разве нет?

— Была такая мысля, — честно признался он, кивнув. — А потом я увидел тебя в крови, потом прицепленную к разным аппаратам жизнеобеспечения, размытые прогнозы врачей… Я, кстати, сейчас должен пойти сказать, что ты очнулась.

— Не надо, — взмолилась я тихо. — Они же по-любому с уколами придут.

— Ладно. Ещё минута, но потом я всё равно должен пойти и сообщить.

— Стукач, — буркнула я с деланной обидой.

— Я так ещё ни за кого не боялся, Плюша, — он притянул мою руку к своим губам и мягко поцеловал.

Скажу честно, меня этот жест очень тронул. Я совершенно точно превратилась в розовую лужицу и это было видно даже по лицу.

— Да ладно, — смущенно улыбнулась. — Может, спокойно жить бы продолжил. Как раньше без меня.

— Да какая это жизнь? Теперь, когда никто не треплет мои седые волосы ни на очке, ни на яйцах, уже как-то даже и не интересно, — усмехнулся он. Я хотела посмеяться, но рёбра прострелило ужасной болью. — Тише, Плюш. Тише. Пока без ха-ха.

— Тогда не смеши меня.

— Люша! — я не слышала, как в палату открылась дверь, зато голос взволнованной мамы услышала мгновенно. — Доченька моя! Я чуть с ума не сошла! Как ты нас напугала!

Мама бежала ко мне. Бледная. Видно, что похудела.

Матвей тактично отошёл в сторону, мягко уложив мою руку на постель вдоль тела.

— Мама! — только и успела обронить я за мгновение до того, как разрыдаться и утонуть в маминых объятиях, её тепле и таком родном запахе.

— Смелая моя! Я тобой так горжусь! Но больше никогда так не делай! — мама тоже говорила сквозь слёзы.

Нависая надо мной и мягко обнимая, она явно хотела обнять покрепче, но боялась причинить мне боль.

— О! Очнулась? — я услышала голос сестры. Открыла заплаканные глаза, чтобы увидеть её, и протянула в её сторону руку, тоже зазывая в наши плаксивые объятия. И она присоединилась к нам. И тоже стала плакать. — Дура, блин! — ругалась Олеся. — Нафига ты за мной попёрлась? Ненормальная, блин!

— Как же я по вам соскучилась! — улыбалась я, всхлипывая, и прижимая к себе обеих.

Недолго наблюдал за плачущим трио и решил уйти от греха подальше, пока сам не разрыдался.

Оставил Плюшу с её семьей, по которой она, очевидно, очень скучала.

Закрыл дверь в палату и, прислонившись к ней спиной, облегченно выдохнул.

Плюша очнулась. Помнит меня, может говорить и даже привычно язвит.

Больше мне ничего не надо.

Теперь можно расслабить булки и тоже чем-нибудь перекусить, пока Плюша общается с сестрой и матерью.

Слегка прихрамывая на правую ногу (при штурме задело пулей икру), двинулся вниз — за братом.

Он тоже где-то здесь. С ранениями посерьёзнее: одна пуля крепко засела в его левом боку, а другая в правом бицепсе.

Но сильнее обеих этих пуль оказалось шило в его задницы, с которым он сейчас сваливал из своей палаты, воровато оглядываясь.

— О! Матрасик! — он громко шептал, приближаясь ко мне. Судя по тому, как он накидывал на плечи мою дублёнку, такси уже ждало его внизу.

— Ты куда собрался, полудурок? У тебя огнестрел. Два, — я показал ему два пальца. — На жопу ровно сядь и жди, когда медсестричка бинты поменяет и обезбол даст.

— Нахрен надо. Я всё это и сам могу сделать. Скоро Новый год, а мне не на ком его встретить, — он горестно вздохнул и чуть поморщился от боли, всовывая правую руку в рукав дублёнки. — Прикроешь меня, пока я сваливаю?

Понятно, что спорить бесполезно. Да и сил нет, если честно. Я не спал с того дня, как Плюша решила, что она Терминатор и сбежала из моей квартиры. Только минут десять назад позволил себе закемарить и тут же пропустил, как Плюша пришла в себя.

— Прикрою, — выдохнул я. Посмотрел на брата, который неуклюже, сопротивляясь боли, надевал на рукав со стороны подстреленного бока. — Дай сюда. Заебал.

Пока я с хмурым видом надевал ему свою же дублёнку и даже застегнул её на нём, этот пиздюк смотрел на меня с довольной-довольной ухмылкой.

Понял, почему он лыбится — мы будто оказались в садике, из которого я его, мелкого пиздюка, забирал домой. Так же одевал, застёгивал и вёл домой за руку, чтобы этот искатель приключений не залез в лужу, из-за чего я вечно получал дома от родителей.

— Хорош лыбиться. Бесишь, — буркнул я. Вынул из кармана дублёнки шапку и надел на его бестолковую голову.

— Так приятно видеть, как ты, прикрываясь мачизмом, заботишься о младшеньком братце, — ехидничал этот паскудник.

— Еще слово, и ты вернёшься в палату с переломанным ртом.

— Ты бьёшь меня, как девчонка. А знаешь, почему?

— Почему? — уже спрашивая, я знал, что ответ мне не понравится.

— Потому что любишь меня.

— Иди нахуй, — устало отмахнулся от него.

— Матушке шепнёшь, что я бодрым кабанчиком ускакал по делам?

— Она всё равно будет тебе звонить. Сам и скажешь.

— Согласен. Вру я явно лучше тебя.

— Ты бы, кстати, прекращал с этими двойными играми. Попадёшься к отморам, которые устроят тебе проверку, а ты её завалишь из-за своей же тупости.

— Не ссы. Нормально всё будет, — Макс сказал это с улыбкой, но я знал, что эта тема его раздражает. А он знает, что я всегда по-крупному переживаю, когда он лезет в очередную ОПГ, прикидываясь своим.

Я смотрел в глаза брата и что-то совсем размяк.

— Иди сюда, придурок, — буркнул я нарочито раздраженно. Притянул брата в объятия и похлопал по спине.

— Больно, блядь, — обронил он сдавленно.

— Заткнись, нахуй.

— Я тебя тоже люблю, братишка. Но отпусти. Реально больно, — стоило мне разжать руки и отойти на шаг, как это Макс заворчал, держась за бок. — Медведь, блин. Чуть душу из меня не выжал.

— Хилый ты какой-то.

— Зато красивый. А ты здоровый и уже, как дед, вечно чем-то недоволен. И как тебя Плюша твоя терпит?

— Кстати, будешь должен.

— В смысле? За что?

— За то, что сейчас сваливаешь, а я прикрываю.

— И что надо сделать?

— Праздник для Плюши. Подсобишь.

— Без проблем, — с лёгкостью согласился брат, даже не пытаясь вдаваться в подробности. — Только давай без твоих медвежьих обнимашек.

— Тронутых не трогаем. Вали, пока тебя не засекли.

Новогодняя ночь.

В больнице тихо как в морге, и только за окном слышно, что кто-то не дотерпел до полуночи и уже пускает в небо новогодний салют. Куча денег, пущенных в воздух, взрывается ярким светом и с громким «бабах» безвозвратно растворяется во тьме.

Красиво!

А я вижу лишь край этого фейерверка. И тихо плачу в полусидячем положении, как посоветовал врач.

Я ни разу не пожалела, что пошла за сестрой. И сейчас не жалею. Просто хочется домой. Хочется быть поближе к своей семье, которую я не видела месяц. Хочется поболтать на кухне за столом или, сидя на диване перед телевизором, есть мороженое из большого ведёрка и обсуждать какой-нибудь фильм.

Сейчас ведь наверняка по телевизору уйма новогодних атмосферных фильмов. А я в тёмной палате смотрю в окно, из которого мне видна лишь часть черного неба, которое иногда окрашивает вспышками салюта.

Уже почти полночь. Ко мне никого не пустят, часы посещения давно закончены.

В любое время ко мне мог приходить только Матвей, пользуюсь служебным положением. Но даже у него сегодня дежурство, которое он специально берет каждый год, чтобы его семейные коллеги могли провести самую волшебную ночь в году с семьёй.

Мама пообещала мне, что мы устроим новогоднюю ночь позже — когда меня выпишут. Но это уже будет не та атмосфера. Да и неизвестно, когда меня выпишут.

Меня даже долго посещать не разрешают. Говорят, для того, чтобы не перегружать мозг, который после сотрясения должен исключительно отдыхать.