— Может, правда её в тюряжку спрятать? — этот Рамзин будто жаловался на меня, поставив меня, наконец, на пол. — Там надёжнее будет, да и мне спокойнее без неё жилось.

— Пока не найдём «крота» в отделе, её придётся прятать у тебя, — авторитетно ответил в погонах. — Да и мне ещё одна баба в доме — уже перебор. Их и так три. А тебе хоть одну надо. Руки скоро смозолишь, табельное не влезет.

Мужик чуть улыбнулся уголками губ своей шутке и прошёл в квартиру, не дожидаясь приглашения.

А мне он начинает нравится.

Я дёрнулась и отошла от Рамзина, всем своим видом и особенно лицом показывая, насколько противны и омерзительны мне были его касания.

Была бы кошкой, начала бы вылизываться.

— Ты в моих шмотках? — он смотрел так, будто я его трусы на голову себе надела.

— Уже не в твоих, — огрызнулась я и скрестила руки на груди.

— Это тебе, — сухо бросил Рамзин и кивнул на лежащий на полу пакет.

— Что там? Бомба? Ловушка с кислотой?

— Одежда твоя. Сестра передала.

— Сестра? — внутри всё обмерло, когда я услышала о родном человеке.

— Сестра.

— С ней всё нормально? А с мамой?

Рамзин не спешил отвечать. Снимал дублёнку и устало вздыхал.

— Нормально всё с ними. И с тобой будет всё нормально, если перестанешь вести себя как дура.

— Я не дура.

— Угу. Я заметил.

Он ушёл на кухню. А я присела у пакета и заглянула внутрь. И правда сестра собирала: здесь всё то, что я носила редко или уже собиралась выбросить. А вот одежду получше она, видимо, намеренно оставила себе. Хорошо хоть бельё и зубную щетку догадалась положить.

Пакет я занесла в комнату и оставила у прикроватной тумбочки.

А затем пошла на кухню, в которую заходила настороженно.

— Ты съела мою колбасу? — Рамзин стоял у холодильника и пучил глаза.

— А ещё спала на твоей кровати и пила чай из твоей кружки, — добила я.

— Садись, Маша. Допрашивать буду, — вклинился мужик с погонами.

— Я не Маша.

— Так и я не добрый мишка. Я злой Михаил Захарович. Садись, говорю, — он властно кивнул на стул напротив.

Несколько секунд колебаний, и я села за стол. Скрестила руки на груди и всем видом дала понять, что болтать с ними не собираюсь.

— Значит так, — вздохнул незваный гость и сложил перед собой на столе руки. — Поживёшь здесь в целях безопасности. Мы пробили по каналам, тебя уже ищут. Голова твоя стоит дорого. Только голова. Без туловища. Понимаешь, к чему я?

Глядя в его серые глаза, что нагоняли ещё больше жути, я на самом деле начала бояться.

— А мои мама и сестра?

— Они переехали в новую квартиру. За ними мы ведем наблюдение. Круглосуточное.

— Почему я не могу жить с ними?

— Потому что Рамзин трёх баб в одной квартире уже не потянет.

— Почему я должна жить именно у него? Почему я не могу жить у женщины-сотрудника или просто одна в какой-нибудь специальной тайной квартире?

— Потому что существует подозрение, что в отделе есть человек Сухого. А Рамзин — единственный, кому я могу доверять безоговорочно.

— У меня, вообще-то, есть личная жизнь. Работа, учёба… планы, в конце концов!

— Если ты выйдешь отсюда, жизни у тебя не будет вообще. Ни личной, никакой, — этой фразой, сказанной так холодно и сурово, полицейский уничтожил во мне последний лучик надежды, уйти отсюда раз и навсегда.

— Ладно. Я поняла. Хорошо, я поживу пока здесь.

— В смысле?! — рявкнул Рамзин, который всё это время стоял у подоконника, тоже скрестив руки на груди, как и я. — Я тебе всё то же самое говорил, но ты меня не слушала.

— Это всё потому что я красивый, — самодовольно хмыкнул полицейский, глянув на Рамзина.

— Да, — согласилась я чисто из вредности, чтобы в очередной побесить своего спасителя. Теперь, похоже, без кавычек.

Тот угрожающе сузил глаза и поджал губы, словно собирался мне что-то сказать и держался из последних сил.

— Ладно, Рамзин, пойду я. Колбасы у тебя нет, больше мне здесь делать нечего.

— Ещё кому на меня пожалуешься?

Этими словами, едва за Камазом закрылась дверь, запустила в меня полторашка.

— Быстро ты осмелела. И я не жаловался. С тобой провели беседу и убедились, что я тебя не прибил. Пока что… — многообещающе закончил я, чтобы не расслаблялась. А то смотрю в её глаза и страха теперь не вижу вообще. Боящаяся меня она мне, оказывается, больше нравилась.

— Только попробуй меня тронуть, — прогнусавила малая в заложенный нос и, гордо вздернув подбородок, потопала в мою комнату.

— Э, не! — я перекрыл ей путь, встав у входа в комнату. — Убедилась, что в безопасности, а теперь фистуй на диван и спи там.

Она смерила меня брезгливым взглядом и, заглянув в глаза, деловито изрекла.

— Мало того, что ябеда, ещё и жлоб.

Крутанулась на пятках и потопала в зал, где по скрипу старого дивана я сразу понял, что она легла.

Надеюсь, зубами в обивку.

Облегченно выдохнув и понадеявшись на то, что на этом проблемы кончились и моя новая головная боль сейчас быстро уснёт на диване, я прошёл в ванную комнату, чтобы принять душ.

У зеркала на змеевике меня ждали сохнущие трусы, лифчик и варежки. Интересный комплект…

Оказывается, боевому покемону кружево не чуждо.

Теперь понятно, почему она в моих шмотках.

Принял душ и в полотенце на бедрах дошёл до шкафа, откуда достал чистые трусы и надел. А затем прямой наводкой на кухню. Бабские трусы хоть и сушатся в моей квартире, но борщ меня в ней так и не ждёт. Приходится готовить самому.

В этот раз решил сварить гречку и пожарить пару куриных бедер для себя.

Малая обойдётся. Она сточила палку колбасы за полдня и даже «спасибо» не сказала.

Пока готовил ужин, странное чувство жжения прямо в трусах нарастало и становилось лишь настойчивее, стоило мне почесать задницу и, особенно, яйца с членом.

И внезапно жжение стало просто невыносимым.

Думая о том, что я где-то мог подцепить венеричку, хотя всегда предохраняюсь, я побежал в ванную комнату, где сразу снял трусы и нырнул под холодный душ.

По ногам потекла вода, окрашенная красным.

Вся эта картина вкупе с тем, что у меня горели жопа, член и яйца, не сулила ничего хорошего.

Мне точно пиздец.

Я лихорадочно вспоминал, с кем был последний месяц-два и чем они могли меня наградить.

Была только Алина. Она до сих пор есть. Иногда встречаемся, спим и расходимся…

Дал, блядь, пососать!

А очко тогда почему горит?

Направив струю холодной воды себе в зад, посмотрел вниз, где в воронке кружилась краснота. Пригляделся и понял, что там кружатся мелкие-мелкие хлопья. Как если бы это был…

— Перец, блядь! — вскрикнул я одномоментно с большим облегчением и с огромной злостью.

Выскочил из душа, завернул бёдра в полотенце и, топая от кипящей в крови злости, наверное, на весь дом, зашёл в зал, где Люд-мать-её-мила сразу проснулась, встрепенулась и села. Включил свет и увидел, с каким страхом она смотрит на меня, сжимая в кулачках плед, под которым спала.

Это хорошо, что она не забыла, как меня бояться.

— Ты охренела?! — рыкнул я, нависнув над ней. — Какого хрена в моих трусах делает перец?

— А, это? — она облегченно выдохнула и заметно расслабилась, сразу завалившись обратно головой на подушку. — Это аналити.

— Чего, бля?!

— В «Мортал Комбат» играл хоть раз? Там есть фаталити, а я сделала тебе аналити. Задница же горит?

— А яйца с членом какого хрена горят?

— Ну, переборщила малясь, — она с легкостью пожала плечами, которые тут же спрятала под пледом, устраиваясь поудобнее, чтобы вновь уснуть. — И, кстати, эту диверсию я устроила, когда думала, что ты враг. Я защищалась. Если тебе станет легче, то я извиняюсь.

— Извиняется она! — бросил я нервно и вышел из зала, выключив на ходу свет. — У меня горит, блядь, всё, а она извиняется!

— Молоком промой! Должно помочь, — кричала Люд-мать-её-мила из зала. — И остальные трусы, кстати, лучше постирай.