От морозного воздуха перехватило дыхание.

Или дело не в холоде?

У крыльца местного универа стояли девчонки. Все красотки как на подбор: длинноногие, в шубках, в коротких юбочках.

Хотелось по-стариковски поворчать о том, что уже зима, мы в Сибири, и ноги должны быть в тепле…

Но красиво, сука…

Взял себя в руки, прочистил горло и сухо поинтересовался у Камаза:

— Которая из них моя?

— Та, — он лениво кивнул за угол мимо всех тех красоток, на которых я смотрел. — С собакой дерётся.

С трудом оторвал взгляд от длинных ног в капронках. За углом увидел некое полутораметровое безобразие в дедовом коричневом тулупе и в яркой голубой шапке с болтающимся на макушке помпоном.

Она реально дралась с собакой.

Стоя на одном колене, она пыталась вырвать что-то из собачьей пасти, вытягивая это за веревку.

Собака чипированная, грязная, уличная. Девчонка на вид примерно такая же.

— Эта? — я брезгливо поморщился. — Может, получше выберем?

— Ты не в проститутошную приехал, Рамзин. Она главная свидетельница по делу. Берёшь её и хранишь до суда. Чтобы с её башки ни волосы не выпало, ни воспоминания. Захочет забрать с собой эту собаку, возьмёшь ещё и собаку. Понятно?

— Понятно.

— Это приказ, Рамзин.

— Есть.

Приказы не обсуждаются. Да и с Костровым спорить бессмысленно. Он, кажется, родился в погонах и хоть сейчас может утереть нос любому оперу. Даже мне.

Начальство уехало, а я остался наблюдать за свидетельницей, вместе с тем грустно вздыхая в сторону красоток, любую из которых я бы с радостью защищал и днём и, особенно, ночью. Но мне «посчастливилось» защищать ту, которая при мне вынула из собачьей пасти варежку и надела её на руку так, будто до этого специально оставляла её в собаке погреться.

Пришлось следовать за девчонкой, которая больше походила на полутораметрового боевого гнома, нежели на девушку, ради которой хочется быть рыцарем.

Она шла впереди меня чуть вприпрыжку. Размахивала сумкой, больше походящий на мешок, а на её макушке болтался помпон в такт её шагам.

Людмила.

Людка. Люська…

Кто-то из её родителей подобрал просто идеальное имя для всего, что в данный момент из себя представляла эта девчонка.

По материалам дела ей девятнадцать лет, но по факту я вижу, что ей тотально похуй не только на свой возраст, но даже на свой пол.

Так незаметно я дошёл за ней до одной из улиц самого обычного спального района нашего города. Она зашла за угол дома, я за ней. И потерял её.

— Какого…?! — пришлось остановиться и посмотреть по сторонам, чтобы понять, где среди сугробов и ёлок затерялся этот гном.

Может, хоть помпон где проскочит?

— Эй, ты! — окликнул меня сзади девичий голос. Резко обернулся и получил тем самым мешком по морде. — Маньяк чёртов! — визжала эта Людка и продолжала бить, куда придётся, пока я на несколько секунд оказался слеп и дезориентирован. — Снасильничать меня захотел?! Фигушки! Сопротивляться буду! На окрошку зубами покрошу!

Она хлестала меня по лицу, повалила на землю, пихала снег в глаза и рот…

В общем, делала всё, что в какой-то момент мне всерьёз захотелось позвать кого-нибудь на помощь, забиться в угол и немного поплакать.

Так меня, мента в третьем поколении, еще никто не унижал. Даже самые агрессивные преступники при задержании нежнее меня лупят, чем этот боевой гном.

— Хватит, твою мать! Я из полиции! — я кое-как поймал руки сидящей на мне девчонки за тонкие запястья и заставил её остановиться.

— Докажи, что ты из полиции, — она сурово посмотрела на меня своими яркими карими, почти золотыми глазами.

— Удостоверение во внутреннем кармане дублёнки.

— Доставай! — она бросила повелительный взгляд на мою грудь. — Без глупостей. И только попробуй достать оттуда что-нибудь не то.

— Что я могу достать из нагрудного кармана кроме удостоверения? — я ворчал, но, отпустив тонкие запястья полез рукой в нагрудный карман.

— Откуда я знаю? Может, член.

— Он у меня как шарф по-твоему? — я выпучил на неё глаза. Даже забыл, зачем в карман залез.

— А я откуда знаю?! — крикнула на меня девчонка нервно и снова начала бить своим противным вонючим мешком.

Хоть правда член из нагрудного кармана доставай, чтобы она испугалась и заткнулась.

— Вот! — я показал девчонке ксиву.

Та вместо того, чтобы просто посмотреть на неё, как все нормальные люди, вырвала у меня из рук корочку и стала читать каждую строку.

— Быстрее можешь читать? — поинтересовался я нетерпеливо. Не очень-то комфортно лежать на снегу под этим гномом. — У нас вообще-то…

Я хотел дать ей понять, что у нас нет времени для чтения и знакомства поближе, потому что ей в любой момент могут отстрелить её бестолковую башку так лихо, что с макушки слетит даже помпон. Но девчонка в эту же секунду накрыла мои губы варежкой.

Судя по тому, что я помнил, и что чувствовал прямо сейчас, эта варежка была в собачьей пасти. Влажная, вонючая…

Всё моё нутро рвалось наружу через рот. Забыв об осторожности и не думая о сохранности девчонки, я резко убрал её руку, выхватил удостоверение, сбросил с себя эту психованную и конченую Людочку. Встал с заснеженной земли, буквально в прыжке поймал девчонку, которая вновь попыталась на меня наброситься. Скрутил как при задержании, заведя её руки за спину, и повёл к своей машине, по пути объясняя, кто я, что я, и как мы теперь будем жить.

— Считай, что это программа по защите свидетелей, — рычал я, игнорируя прохожих. Надвинул девчонке её шапку поглубже, почти закрыв глаза, чтобы её никто не запомнил в лицо. — Поживёшь у меня. Дашь в суде показания и можешь валить дальше ковыряться в собаках. Хоть задницей с ними слипайся.

— Никуда я с тобой не пойду! И жить с тобой под одной крышей я точно не буду! Псих чёртов! — брыкалась Люда.

— Не хочешь? Тогда вали, — я с легкостью отпустил её руки и слегка толкнул в сторону домов. — Вали-вали! За тобой уже, наверняка, приставили слежку. Вали домой, приведи убийц к своей семье и живи, как хочешь. Ну, или, в твоем случае, сколько получится. Ты же не забыла, что видела убийство нескольких человек? Увидишь ещё одно. Тебе не привыкать, походу, — я с лёгкостью от неё отмахнулся и сел в свою машину.

Получил внутреннее удовлетворение хотя бы от того, что пока я говорил, девчонка заметно припухла, надула щеки и заткнулась.

Я запустил двигатель и с внутренним триумфом заметил, как открылась пассажирская дверь, и рядом села Люд — мать её — мила.

— Ладно, ты подебил, — бросила она, громко хлопнув дверью.

— Победил.

— Нет, — отрезала она категорично. — Но сразу говорю, командовать мной и устанавливать свои правила ты не будешь. Ты дальше пальцем ко мне не притронешься. Ясно тебе?

— Можешь не переживать. Я видел, как ты в собаке была по локоть.

— И что?

— А то, что сорок уколов в живот — это не прикольно. Так что трогать я тебя точно не собираюсь.

— Вот и славно. Я ещё и кошек бездомных часто целую.

— Да я уже понял по твоему тулупу, что ты и с помойки перекусить можешь.

— Это шуба из чебурашки, вообще-то.

— А его-то за что?

— Что разглядываешь? Дорогу пытаешься запомнить? Даже не надейся. Ближайший месяц ты из моей квартиры и носа не высунешь.

— Я и другими частями тела могу высунуться. В окно, например. И прокричать, что меня похитил старый шкаф со съехавшей антресолью.

Хоть Людка и сидела рядом на пассажирском с широко распахнутыми перед неизвестностью глазами и изо всех сил держалась за свой вонючий мешок, но вела она себя довольно дерзко для человека, которого с улицы забрал неизвестный ей мужик и везет теперь в неизвестном направлении.

Похоже, ершистость — это её суть. Она ведь даже дышать не способна, не бросив какую-нибудь колкость.