- Мм, вот это уже больше похоже на правду.

      Я переворачиваюсь на бок, к нему лицом.

      - Замечательно, что ты хочешь им помочь, но, как ты сказал, у тебя нет права голоса в этом вопросе, верно? Если продюсеры всецело поддерживают тех, кто проходит в следующий раунд, то тебе лучше рассказать им о том, что знаешь об индустрии, вместо того, чтобы учить, как побеждать. Подготовь их ко всей той ерунде, которая ждет, если их подпишут вне шоу.

      - Это ведь не было полной ерундой, правда? Ты говоришь об этом так, будто тебе никогда не было весело. - Его глаза сияют в темноте, слабое свечение от бассейна - единственное, что не дает комнате погрузиться в кромешную тьму.

      - Если бы мне пришлось выбрать лучшее, что я из этого извлек… Что ж, да, когда-то давно этим был ты.

       Он приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз.

      - Но больше нет?

      Мои губы кривятся в улыбке.

      - Я постепенно прихожу в себя.

      - Насколько ты против съемок?

      Я хмурюсь.

      - Почему ты спрашиваешь?

      - Я хочу рассказать о том, что ты сделал сегодня на шоу. Это могло бы вернуть тебя в центр внимания общественности в позитивном свете. Ты нашел время помочь начинающим актерам? Уверен, продюсеры согласятся, потому что тебя никто не видел уже целую вечность. Никто не знает, где ты был.

      - Ага, знают, благодаря этим фотографиям. И я не... - Я чуть было не сказал, что не вернулся к прежней физической форме, но, как и в случае с Денвером и Блонди, меня охватывает неприятное чувство в животе. Я ненавижу эту индустрию и говорю себе, что должен бороться со стыдом за свое тело.

      В интернете всегда что-то говорят - всегда. Если не о моем весе, то о том, как я постарел на десять лет, а не на восемнадцать месяцев.

      - Ты не… что? - Спрашивает Денвер.

      - Неважно.

      - Я очень надеюсь, что ты больше не говоришь об этом. - Его рука скользит по моему животу поверх футболки, и я вздрагиваю. Не потому, что он прикасается ко мне, а из-за того, как он прикасается.

      Мягко, но уверенно, и, хотя я думал, что это заставит меня чувствовать себя неловко, эффект получился противоположный. Я чувствую себя самым сексуальным мужчиной на свете. Это показывает, каким он видит меня, и мне очень нравится этот образ.

      И, очевидно, член чувствует то же самое. Пижамные штаны натягиваются так быстро, что надеюсь, он этого не заметит. Я хочу, чтобы он продолжал, но он убирает руку, когда понимает, что я не отвечаю.

      - Прости, - говорит он.

      - Все в порядке. - Более чем в порядке, но я этого не говорю.

      - На мгновение я забыл, что мы больше не так близки. Мне не следовало прикасаться к тебе.

      Мне не должно это нравиться.

      Он пристально смотрит, и наши взгляды встречаются. Между нами пробегает электрический разряд, как прошлой ночью, когда мы прикоснулись друг к другу, и он не выходил у меня из головы весь день. Он теплый и всепоглощающий. Это годы сожалений и тоски, смешанные с прощением и новым началом.

      - Значит, та песня Реджи... - Я сглатываю и пытаюсь успокоить дыхание, потому что слишком остро чувствую, как быстро поднимается и опускается моя грудь.

      - Ее выбрали продюсеры. Когда ее покажут в эфире, они скажут всему миру, что это мы выбирали песни для наших участников, но это ложь.

      - Почему... - Хочу спросить, почему песня расстроила его и тронула ли она его так же, как меня.

      Как будто Реджи пел о моей жизни. Как бы ни злился, я не мог не следить за всеми из «Одиннадцать». Особенно за Денвером. Видя его в центре внимания, я испытывал зависть, но не потому, что он преуспевал, а я нет. Потому, что он делал это без меня. У него была совершенно другая жизнь, и я завидовал всем, кто мог разделить ее с ним.

      С тех пор как я вернулся сюда, между нами все изменилось, но та глубокая, неразрывная связь, что была между нами во время гастролей, все еще существует. Она постепенно развивается и превращается во что-то другое. Это заставляет меня подвергать сомнению каждый момент нашего прошлого и то, как я раньше смотрел на него.

      Лежу рядом с ним, член твердеет от легкого прикосновения его руки к моему животу, дружба, которую я считал братской... может... это не так? Может, желание выгнать его соперников не имело ничего общего с защитой его карьеры. В тот момент я мог думать лишь о том, что им нужно держаться от него подальше. Если мои чувства к нему всегда были дружескими и братскими, то почему эмоции, бурлящие внутри, так сильно напоминают слова из песни «Ревнивый»?

      Денвер смеется.

      - Что-то ты замолчал.

      Верно. Я даже не знаю, что собирался сказать.

      - Прости. Я устал. - Да. Устал. Вот почему у меня экзистенциальный кризис из-за моего бывшего лучшего друга.

      Я никогда раньше так не реагировал на Денвера, и единственное, что, как мне кажется, изменилось, это наше время, проведенное порознь.

      - Эта песня словно ударила меня в лицо, - говорит Денвер. - Именно так я чувствовал себя в тот первый год после распада «Одиннадцать». Я постоянно думал о том, что ты делаешь. Был ли ты так же несчастен, как я.

      Он, черт возьми, точно не выглядел несчастным. С другой стороны, никто из них не понимал, насколько я был близок к тому, чтобы сбежать домой, пока я этого не сделал.

      - Я думал, что счастлив, - говорю я. - Но… Я скучал по тебе. - Признание дается тяжелее, чем должно, но, вероятно, потому, что отягощено необъяснимыми побуждениями. Например, побуждением протянуть к нему руку. Обнять его.

      - Я тоже скучал по тебе, - бормочет он.

       Воздух между нами сгущается, и я почти поддаюсь искушению прикоснуться к нему, но тут он отстраняется и переворачивается на другой бок.

      - Нам нужно немного поспать.

      Меня пронзает разочарование, потому что я нахожусь на пороге какого-то большого открытия, я чувствую это.

      Я просто не знаю, что это.

Глава 13. Денвер

      Проснуться рядом с Мейсоном и незаметно выскользнуть из его комнаты - что-то нереальное.

      Это как сбывшаяся мечта, если не считать отсутствия секса. В своих фантазиях я бы предпочел получить оргазм, а не засыпать с бешеной эрекцией, с которой ничего не мог поделать.