— Что? Я ненавижу пауков. Они просто очень противные! — выпаливаю, стаскивая с себя плащ и принимаясь его вытряхивать.

Ничего не обнаружив, решаю снять ещё и халат. Вдруг какой-нибудь паучок, жук или того хуже — клещ, забрался под него? Надо проверить.

Бросаю плащ на землю, развязываю поясок халата, снимаю его, встряхиваю и опускаю на плащ. Вроде бы чисто. Оглядываю со всех сторон свой приталенный белый сарафан на тонких лямках, лишь после этого немного успокаиваюсь.

Наверное, и не было никакого паука, просто лист коснулся кожи, а я уже напридумывала, всполошилась, как полная дура!

Искоса бросаю взгляд на Ратибора, готовясь увидеть на его лице насмешку или того хуже — презрение. Вот только он не усмехается. Напротив, его лицо будто окаменело, а в янтарных глазах горит огонь.

Вижу сжатые челюсти и вздувшиеся вены на шее, замечаю, как часто вздымается широкая грудь, как длинные пальцы впиваются в кожаный ремень, с усилием стискивая. В тишине леса становится слышно его тяжёлое, участившееся дыхание.

Воздух мгновенно покидает лёгкие, когда чувствую обжигающий мужской взгляд, скользящий по телу. Щёки моментально загораются, а кровь вдруг превращается в горячие колкие пузырьки, что кипя и взрываясь, несутся по венам.

Сглатываю, нервным движением облизываю пересохшие губы. Не в силах отвести взгляд, скольжу по лицу, по мощной шее, по широким плечам и снова возвращаюсь к лицу.

Мне жарко. Щёки пылают, тело горит и плавится. Со мной впервые происходит нечто подобное. Никогда до этого у меня не подкашивались ноги и не пылала кожа лишь от одного только мужского взгляда.

Да я и не встречала никогда таких, как он. Таких огромных, сильных, с резковатыми точёными чертами, с полными, чувственными губами…

Ох, зачем я об этом думаю?

Ратибор судорожно сглатывает, отрывисто вздыхает и поспешно отворачивается. Делает шаг назад, его рука инстинктивно сжимает рукоять меча. Не глядя на меня, бросает грубо охрипшим голосом:

— Надень плащ. Немедленно.

Меня задевает эта реакция. Но вида не подаю.

— Ладно, — бормочу, поднимая с земли халат, накидывая его на плечи и туго завязывая поясок.

Сверху надеваю плащ. Со вздохом поправляю волосы. Они совсем запутались, а расчёски нет. Смогу ли я привести их в божеский вид, когда удастся добраться до цивилизации? И вообще, удастся ли?

Судя по качеству одежды Ратибора, она сшита вручную. Вот хотя бы на плаще: мелкие, аккуратные стежки, но всё же недостаточно ровные, чтобы можно было принять за машинную строчку.

Как там в их городе? Может, грязь и антисанитария? Не очень бы хотелось жить в таких условиях. И уж тем более выходить замуж за кого-то из местных жителей. Вроде того черноволосого.

— Я готова.

Ратибор медленно оборачивается. Смотрит себе под ноги, не на меня. Ну и пусть. Нужны мне его взгляды, можно подумать.

— Я сейчас отыщу зайца. Он где-то в траве на краю поляны, — говорит уже тише.

— Угу, — соглашаюсь и поджимаю губы.

— Когда увидел Яробора, нацелившегося на добычу, выпустил его. Зайца.

— Понятно, — сажусь в траву и отворачиваюсь.

Пусть сам ищет. Я помогать не собираюсь.

— Будь здесь. Я быстро. Или проводить до родника?

— Не надо, — опускаю голову.

На самом деле я злюсь. На себя за то, что испытываю непонятные чувства к этому грубияну. На него за то, что отвернулся. Я чувствую себя… отвергнутой?

Да ну, глупость какая!

Ратибор бесшумно покидает поляну, скрываясь за деревьями. И мне сразу же становится как-то грустно, тоскливо, и на душе муторно. Возможно, это просто тревога, что я осталась без защиты. Ведь в этом лесу нужно быть начеку, то чудовища появляются из тумана, то соколы похитить пытаются. А с Ратибором не страшно. Каким-то внутренним чутьём понимаю, он сможет меня защитить от всего. Если захочет, конечно.

На поляне задерживаемся дольше, чем я предполагала. Оказывает, готовить дикого зайца — длительный процесс.

Пока горит костёр, Ратибор закатывает рукава рубахи и ловко разделывает свою добычу ножом.

А я сижу в траве, прислонившись к толстому пню, торчащему на краю поляны, то и дело посматривая на загорелые руки, на крепкие мышцы, что перекатываются под кожей, на сосредоточенное лицо, с чуть поджившей царапиной на щеке. И на шею, с тонким зарубцевавшимся шрамом, на волосы, упавшие на лоб, на плечи, необъятной ширины.

Ратибор так не похож на мужчин из нашего мира. Совсем другой, такой огромный, грубоватый, уверенный. Необычный.

Вспоминаю субтильного Костю, который вот уже третий год ходит к психологу, в надежде проработать все “детские травмы”, и невольно усмехаюсь. Просто от того контраста между ними: суетливым маминым секретарём в модных джинсах и свитшоте, и этом грубом воине в домотканой рубахе. Уж он точно не станет рыдать на кушетке психолога из-за того, что в детстве пришлось делиться игрушками с младшим братом.

Качаю головой, не в силах скрыть улыбку. Не уверена, что он вообще способен рыдать. Это противоестественно. Не думаю, что существует на свете хоть что-то, способное заставить его расчувствоваться.

Закончив разделывать тушку, мужчина набирает каких-то широких листьев и заворачивает в них зайца. А после ворошит прогоревший костёр, кладёт в углубление свёрток и засыпает его горячими углями.

— Я схожу к ручью. Будь здесь, — командует сухо.

— Можно с тобой? Я тоже… хочу пить, — выдаю с запинкой.

На самом деле мне тревожно. Очень уж не хочется оставаться в одиночестве на поляне. Мало ли кого ещё привлечёт дым от костра. Знакомится с ещё одним соколом, возжелавшим жениться, удовольствие сомнительное, мне и Яробора хватило с головой.

— Идём, — равнодушно бросает Ратибор, направляясь в сторону старых ясеней.

Торопливо вскакиваю на ноги, отдёргиваю плащ и, путаясь, в траве спешу за ним. Смотрю под ноги, боясь наступить на колючее растение или зацепиться балеткой за плети повилики.

Голову поднимаю, лишь когда Ратибор останавливается. Но когда вижу, какое чудесное место всё это время было рядом с поляной, замираю с расширившимися глазами, боясь даже вздохнуть.

Лес здесь особенный. Он дышит прохладой и величественным, древним покоем. Прямо перед нами, залитые мягким светом заходящего солнца, возвышаются старые ясени. Их могучие, узловатые стволы кажутся похожими на колонны забытого древнего храма. Между ними, прорезая изумрудный ковёр изо мха, неспешно вьётся ручей, исчезая в глубине леса.

— Вот это да… — всплёскиваю руками, не в силах скрыть свой восторг, но тут же застываю в изумлении.

В хрустальных струях мелькает какое-то маленькое, полупрозрачное существо. На мгновение показывает бледное личико и тонкая рука, но стоит моргнуть — и всё исчезает в серебристых брызгах.

— Что это? — спрашиваю шёпотом.

— Водяницы, — невозмутимо отвечает Ратибор. — А вон там, моховики.

— Где? — перевожу взгляд и ахаю, прикрыв рот ладонью.

Под корнями ясеней в переплетении теней шевелятся крошечные создания. Вижу, как блестят их глаза-бусинки, но уже через мгновение мохнатые комочки бесшумно сливаются с корой.

— Разве такое бывает? — бормочу ошарашенно, не в силах поверить глазам.

Всё так странно. Непривычно, сказочно. Рядом с родником, даже воздух кажется живым: в золотистых лучах дрожат крылья прозрачных бабочек, похожих на осколки тёплого, солнечного света.

Стоит ли говорить, что я никогда не видела ничего подобного? Сердце подскакивает и ускоряется. Здесь красиво, но неестественно, и от этого становится страшно. Невольно отступаю, прижимаю ладонь к губам, но вдруг чувствую на плече тяжёлую, уверенную руку своего спутника. Поднимаю на него глаза. Мужчина лишь едва заметно улыбается, глядя на то, как искры солнечных бабочек растворяются в воздухе.

— Не бойся, — негромко произносит он, и его голос мгновенно успокаивает моё колотящееся сердце. — Это всего лишь хозяева поляны. Малые духи, они пугливее лесных оленей.