Пальцы судорожно сжимаются в кулаки, ногти до крови вонзаются в ладони. Телесная боль лишь жалкая капля в океане того мучительного безумия, что выжигает меня изнутри.

Перед глазами стоит лицо Лели, искажённое страданием. Мой хрупкий цветок. Она дрожала, плакала. Выглядела так, словно я заживо сдирал с неё кожу. Злые слова Лели до сих пор звучат в ушах, заглушая птичий свист и песнь ветра в верхушках деревьев.

Я отдавал её в чужие руки. Отдавал, чтобы спасти.

Спотыкаюсь о выпирающий корень и едва не падаю лицом в мох. Опираюсь рукой о шершавый, покрытый лишайником ствол дуба. Кора царапает ладонь. Пусть. Это возвращает в реальность.

Пусть ненавидит. Пусть эта ярость станет её щитом. Ярость закаляет, она поможет ей выжить в чужих объятиях, в чужом мире. А мне… мне остаётся только умирать от бесконечной боли.

Тайные знаки начинают покалывать. Удары сердца отзываются в висках кузнечным молотом. Рука привычно опускается на рукоять верного меча.

Оружие. Мой старый, преданный друг. Столько лет оно было продолжением моей руки. Моей волей. Моим единственным способом говорить с жестоким миром. А теперь и его придётся оставить.

Медленно расстёгиваю кожаные ремни. Пальцы едва слушаются, соскальзывают, кажутся чужими.

Справляюсь.

Меч в ножнах ложится на холодный, покрытый серым мхом валун. С тихим, сиротливым стуком рядом ложится кинжал.

Вот и всё.

Отступаю от валуна на шаг. Металл тускло блестит в блёклом свете, пробивающемся сквозь кроны деревьев. На моём теле огнём вспыхивают тайные знаки, подтверждая отречение. Боги забрали мой меч. Они забрали мою женщину. И взамен оставили лишь вечную, леденящую пустоту жертвенного алтаря.

Колени подкашиваются сами. Медленно опускаюсь на влажный мох и замираю, подняв лицо к небу.

Грудь разрывает на части, оставляя вместо сердца зияющую пропасть. Утробный рёв поднимается снизу, из самой глубины изувеченной души, разрывая горло, ломая ребра. Я больше не могу сдерживать его внутри. Не имею сил.

И я кричу.

Этот звук не похож на боевой клич, от которого трепетали враги. Это животный крик смертельно раненного зверя.

Дикий, хриплый вой летит над притихшим лесом, ударяясь о стволы вековых деревьев, взмывая к безучастному небу. Я кричу до хрипоты, до рези в глотке, выплёскивая в этот пустой мир свою невыносимую, сумасшедшую боль.

Когда крик захлёбывается, оставив лишь судорожный, рваный вдох, мир вокруг качается.

Опуская голову, упираюсь ладонями в склизкий мох. И вдруг чувствую, как по щеке ползёт что-то тёплое. Капля. Одинокая. Горячая. Она срывается с подбородка и глухо падает, впитываясь в мох.

Замираю, тяжело дыша. Осторожно, дрожащими пальцами касаюсь лица. На подушечках остаётся влага.

Что это?

Кровь из разбитого виска? Нет, не пахнет медью. Лесной дождь, пробившийся сквозь плотную крону деревьев? Но небо молчит.

Смотрю на свои мокрые пальцы и не понимаю.

Я прошёл через десятки кровавых сеч. Я помню вкус чужой крови, помню запах палёной плоти, но это… это проявление слабости мне незнакомо.

Боги ломают меня. Они не просто забрали моё оружие и мою женщину. Они разорвали старые шрамы, обнажив их кровоточащую суть. Я знаю, что это. Жрец рождается в этих беззвучных, горьких каплях, назначение которых воин напрочь позабыл.

И снова жёсткие сильные лапы обхватывают мою талию, снова сокол несёт меня по воздуху.

Я не кричу и не пытаюсь сопротивляться. Все силы уходят только на то, чтобы хоть немного усмирять ту боль, что железными когтями раздирает изнутри.

Мне так больно, что невозможно дышать, невозможно говорить, воспринимать действительность, думать. Я могу только плакать.

В учебниках написано, что слёзы — это обезболивающее, они должны помогать. Но почему же со мной это не работает? Почему я по-прежнему чувствую себя так, будто мою душу рвут на части? И я даже не верю, что когда-нибудь это пройдёт, и мне станет хоть немножечко легче.

Как он мог? Знал, что отдаст другому! С самого начала знал! Он ведь так и сказал — боги дали знак. А с богами он говорит ещё тогда, в лесу у того заповедного дуба.

Знал, и всё равно воспользовался мной. Лишил невинности. Стал моим первым.

Острая вспышка боли в груди заставляет задохнуться. Стал моим первым. Стал тем, кого невозможно забыть, как ни старайся. Тем, кого я буду вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Если бы он был честен, если бы поступил по совести… Забыть парня, что спас меня в лесу, вполне возможно. А вот того, кто стал моим первым мужчиной… Разве его можно забыть?

Сокол опускает меня на землю. Оборачивается человеком и обхватывает за плечи, притягивая к себе.

— Вот это драгоценный дар богов! — восклицает, заглядывая мне в лицо. — Я и подумать не мог, что ты достанешься мне вот так. Не думал, но хотел. Ох, как хотел! Красавица моя, цветочек, ягодка… как же ты хороша! Тогда в лесу я сразу решил, что ты станешь моей, во что бы то ни стало. Если бы золота не хватило, я бы дрался за тебя! Вызвал бы любого на поединок. Знай это, душа моя.

Смотрю в довольное лицо моего хозяина, и мутить начинает.

Он молод, даже моложе, чем Ратибор. Но при этом огромен, не по годам развит физически, с резкими чертами: крупным прямым носом, полными губами. На обветренном лице, как угли сверкают чёрные глаза. Жадный взгляд их прожигает насквозь, заставляет сжиматься моё истерзанное сердце.

Я ненавижу его. Яробор считает меня просто вещью. Игрушкой, которую можно купить или отобрать у соперника силой. И это торжество на грубом лице вызывает у меня желание сделать ему больно, хоть как-то, но стереть эту мерзкую ухмылку, заставить его страдать.

— На твоём месте я бы так не радовалась, — цежу, вытирая слёзы.

— О чём ты? — улыбка Яробора тускнеет, он ловит мой взгляд и удерживает его с настороженным вниманием.

Страх холодит внутренности. Надо промолчать. Разум вопит об опасности, но в этот миг мне плевать на доводы рассудка.

— Ратибор опередил тебя.

— Опередил? — переспрашивает растерянно.

У меня в груди зарождается чувство злобного ехидства. Не ожидал! А вот я сейчас подпорчу тебе праздник!

— Думаешь, получил ценный подарок? Как бы не так! Тебе подсунули испорченный товар. Что на это скажешь?

Губы воина складываются в жёсткую складку, глаза прищуриваются.

Опускаю ресницы, втягиваю голову в плечи. Сейчас он меня убьёт. Или вышвырнет прочь, как ненужный мусор.

— Идём в дом, — Яробор выпускает меня из своего могучего захвата, но почти сразу же вновь возобновляет физический контакт — хватает сильными пальцами за запястье.

Я не чувствую облегчения. Уверена, расплата за опрометчивые слова, за ночь с Ратибором ещё впереди. Разве может быть иначе? Не может, я точно знаю. От мужчин, от этих лицемерных, надменных, жестоких созданий можно ждать только злобы и наказаний.

И неважно, в этом мире или в том, где я родилась. Не имеет значения, кто передо мной: холеный толстосум, за которого хотела выдать меня мать, или необузданный воин-сокол. Их суть не меняется, она одна в каждом из миров. Уж Ратибор заставил меня в этом убедиться.

Яробор распахивает дверь и тащит меня вглубь дома.

— Добрава! — ревёт во весь голос, увлекая меня вслед за собой.

— Здесь я! Чего разошёлся? — откуда-то сбоку выныривает высокая женщина в тёмном закрытом платье.

Она немолода, но и старухой её тоже не назовёшь. Строгое лицо безучастно, серые глаза смотрят внимательно, но без тени любопытства.

— Вот, принимай! Хозяйку в дом привёл. Что скажешь? Хороша?

Яробор подталкивает меня вперёд и, расправив плечи, довольно улыбается.

— Хороша. Твоя правда. Да только не больно счастлива с виду. Силой увёл? Ну признавайся, — Добрава переводит невозмутимый взгляд на мужчину.

— Как иначе? По-другому такой цветок не получишь. А ты мне не зыркай, не зыркай глазами-то! Забирай. Устрой мою красавицу как надо, как положено, чтобы ни в чём не нуждалась.