И чем дальше, тем хуже я себя чувствую, мне плохо физически, а не только морально. С каждым днём моё самочувствие ухудшается. Я даже начинаю подозревать у себя какую-то болезнь. Но лекарь, которого позвал в терем Яробор, сообщает мне то, от которого земля уходит из-под ног. Я беременна. Я ношу дитя мужчины, которого никогда не смогу полюбить.

Но растерянность моя длится недолго. Равнодушие, что стало моим постоянным спутником в этом богатом тереме, возвращается вновь. Пусть так. Мне всё равно.

Узнав о моей беременности, Яробор приходит в бурный восторг. Его радости нет предела. Грозный, могучий воин, перед которым трепещут враги, с благоговейным трепетом ждёт первенца, своего наследника, продолжение своего рода.

Его одержимость не утихает, она выходит на новый уровень, не давая мне ни секунды передышки. Он запрещает мне поднимать что-то тяжелее серебряного кубка, заваливает светлицу заморскими шелками, требует кормить меня лучшими яствами.

Ночами больше не берёт меня силой, старается быть нежным. А после прижимается лбом к моему животу и шепчет слова любви, от которых мне хочется кричать.

Яробор уверен, что ребёнок растопит моё сердце. Что теперь и я точно стану его — и душой, и телом. Но сама я в это не верю. Истерзанная душа моя противится любому проявлению чувств, боясь вновь пережить невыносимую боль, через которую пришлось пройти.

Последние месяцы перед родами тянутся особенно мучительно. Живот стал огромным, тяжёлым, сердце сковывает страх. Понимаю, что младенец большой, настоящий богатырь, как и его отец, и всё чаще испытываю страх не пережить роды.

Но не только это пугает. Я часами сижу у окна, положив ладони на это живот, чувствую, как под ними шевелится живое дитя, как бьётся его сердечко. Мне страшно. И этот страх глубже, чем просто боязнь боли. Настоящий ужас кроется глубже: я не знаю, смогу ли полюбить этого ребёнка. Вдруг, едва взглянув на него, я увижу черты Яробора и почувствую лишь отторжение?

Когда начинаются схватки, страх мой вспыхивает с новой силой.

Узнав о начавшихся родах, Яробор мгновенно теряет свою уверенность. Он бледнеет, кричит на слуг и поднимает на ноги весь терем.

Даже несмотря на боль, нахожу в себе силы удивляться этой перемене. Понимаю — он боится. За меня, за ребёнка. Но даже это не трогает моё сердце. Его ведь нет, сердца этого. Он растоптано сапогами воинов на той площади.

По приказу Яробора в терем слетаются все, кто может хоть как-то помочь: бабка-повитуха, седой ведун из лесного скита и даже заморский лекарь, который живёт у самого князя.

Вокруг меня поднимается суета. Яробор сверкает испуганными чёрными глазищами, лекарь перебирает свои мудрёные инструменты, ведун начинает раскладывать обережные кости и бормотать защитные заклинания, желая прогнать злых духов, но старая повитуха решительно выставляет всех посторонних.

— Нечего мужам здесь делать, только роженицу пугать! Сами справимся.

И всё подчиняются, не спорят, признают её авторитет в этом деле. В светлице остаются лишь повитуха, одна чернавка, да Добрава.

Страх скручивает внутренности с новой силой. Но вспышки боли, что идут, уже почти не давая передышки, вытесняют его. Просто жду, пока всё закончится.

Когда приходит время, меня, задыхающуюся от боли, ведут через холодный двор в баню. Я уже знаю, что все женщины этого мира, будь то княгини или крестьянки, рожают только в этом сакральном месте.

Баня встречает удушливым жаром, запахом распаренной берёзы и горькой полыни — повитуха уже жжёт травы в углу, изгоняя нечисть. На пороге густо насыпана соль, а под деревянным полоком поблёскивает сталью топор — оберег от духов, чтобы не утащили младенца.

— Развязывай всё! Косы расплетай, узлы рви! — командует повитуха Добраве. — В тереме все сундуки отпереть, засовы снять!

Мне распускают волосы. Огненный спазм скручивает внутренности, заставляя закричать, но повитуха жёстко зажимает мне рот ладонью:

— Не смей, Леля! Терпи. Криком бесов призовёшь, дитя утянут. Хватайся за брус, держись!

Меня заставляют подняться, закинув руки на тяжёлую потолочную балку. Ноги дрожат, тело горит, а перед глазами плывут чёрные круги. Повитуха начинает глухо, монотонно бормотать заговор.

За стенами бани, прямо у порога, сжав кулаки, ждёт Яробор. Я знаю, что он там. Чувствую. И почему-то от этого знания становится легче.

— Ещё малость! Соберись, девонька, — крик повитухи доносится откуда-то издалека, сквозь густой, багровый туман.

Последняя судорога буквально разрывает меня напополам, но приносит мгновенное облегчение. В ту же секунду жаркую тишину бани прорезает требовательный крик. И сердце моё замирает от радости.

Родился. Я справилась.

Пальцы соскальзывают с влажной потолочной балки, и я падаю на колени, на расстеленные по полу чистые холсты.

— Мальчик! — победно вскрикивает повитуха, и я слышу, как за бревенчатыми стенами бани глухо, облегчённо выдыхает Яробор.

— Богатырь родился, Леля! Крепкий какой, сильный! Славный воин будет!

Повитуха торопливо обмывает младенца тёплой водой, заворачивает в чистую отцовскую рубаху, чтобы сын перенял силу отца. А затем бережно опускает кричащий свёрток мне на грудь.

Тяжело дыша, я заставляю себя взглянуть на сморщенное красное личико. Оно в тот же миг разглаживания, будто ребёнок понял, что лежит на руках у матери, и малыш внезапно затихает.

Мой сын. Маленький, беззащитный. Тёплый. Забыв про боль, про всё на свете, смотрю на него, не в силах оторвать глаз. Улыбка сама собой появляется на лице. Надо же… Ещё вчера я сомневалась, что смогу полюбить этого ребёнка. А сейчас, в одно мгновение, просто лёжа у меня на руках, он навсегда завладел моим сердцем.

Впервые за долгие месяцы чувствую что-то похожее на радость. Это же мой сын! Сыночек мой маленький.

Его крошечные кулачки прижимаются к моей груди, и он медленно открывает глаза, устремляя взгляд прямо на меня. В этот миг мир вокруг застывает. Сердце сжимается и с грохотом ухает вниз, выбивая из лёгких воздух. Ведь на меня смотрят не мутные глазки новорождённого. На меня смотрят два ярких, чистых, полупрозрачных омута. Янтарные глаза. Глаза цвета мёда и полуденного солнца.

Этот взгляд… Сколько бы я ни старалась, я не смогла забыть янтарный взгляд, смотрящий на меня то с нежностью, то с холодным равнодушием. Это глаза Ратибора.

Кровь отливает от лица. Дрожь пробирает тело, заставляя пальцы дрожать, а сердце отчаянно колотится. В ушах на пределе стучит пульс, перед глазами мелькают чёрные точки. Что теперь будет? Господи, что теперь будет?

Поток свежего воздуха сквозь открытую дверь бани заставляет задрожать сильнее, но вовсе не от холода. Это нервная дрожь.

Яробор уже здесь. Он входит в тесное пространство и, кажется, занимает его целиком. Огромный, широкоплечий, уверенный.

Повитуха бросается вперёд, ловко отнимает у меня младенца и с поклоном передаёт ему.

Муж смотрит на крошечное личико, и его чёрные глаза изумлённо сверкают. В них нет радости. В них разгорается первобытный гнев воина, который понял, что его жестоко обманули.

Яробор медленно переводит взор на меня. На его лице не дрожит ни один мускул. Оно каменеет, превращаясь в страшную, безжалостную маску. Его пальцы на пелёнке из собственной рубахи опасно сжимаются.

Дикий, удушающий ужас затапливает моё существо. Но вместе с ним во мне просыпается то, чего я сама от себя не ждала. Повинуясь слепому материнскому инстинкту, поднимаюсь с места, напрочь забыв о своей слабости и боли.

Это мой сын, и я никому не позволю его обидеть. Своей кровью, своими муками я выкупила его право на жизнь. И мне плевать, чья кровь течёт в его жилах — он мой.

Делаю отчаянный рывок и буквально вырываю младенца из рук окаменевшего воина.

Сын испуганно кричит. А я пячусь к стене, яростно прижимая крошечный, тёплый свёрток к груди, и закрываю своими руками.