Солнце поднимается выше, и в лесу становится теплее. Но я не снимаю плащ, вижу, что моя одежда не нравится Ратибору. Наверное, здесь все женщины ходят в закрытых платьях в пол. Хотя кто знает. Ладно, сейчас это не имеет значения.

Лес становится гуще, деревья по обе стороны от тропы растут плотной стеной, а там, где всё же встречаются просветы, виднеются густые колючие заросли какого-то незнакомого мне кустарника.

Теперь никак не получится свернуть с тропинки, приходится идти только вперёд. Впрочем, я не собираюсь этого делать. С молчаливым сопровождающим за спиной всё-таки спокойнее и уж безопаснее, это точно. Мало ли какая тварь выскочит из кустов, а у него меч.

Вспоминаю, как Ратибор появился прошлой ночью. Свалился с неба в виде огромной птицы. Или это всё мне привиделось с перепугу? Я даже не знаю, что думать по этому поводу, чтобы не ощущать себя сумасшедшей.

— Скажи, а ты на самом деле был соколом? Ну когда… появился вчера, — неуверенно подбираю слова, бросаю взгляд через плечо.

Боюсь, что воображение сыграло со мной шутку. Не хочется выглядеть глупо, если окажется, что Ратибор просто выскочил из кустов с мечом наперевес, а остальное дорисовало моё воспалённое воображение.

— Я и есть сокол, — отвечает, высокомерно задрав подбородок. — Воин сокол.

— А воин сокол это такое название? Ну типа рыцарь тамплиер? Или в буквальном смысле сокол?

— Мне неясен смысл твоих речей. Я — воин из рода соколов, — чеканит с той же интонацией в голосе.

— Птица? — не отстаю я.

Просто нужно же выяснить до конца. Чтобы в обморок не свалиться, если Ратибор решит вдруг полетать.

— Ты всё видела ночью. Воины нашего рода могут перевоплощаться в птиц. В сражениях нам нет равных. Крепкий клюв, смертоносные когти и в придачу к ним — острые мечи. Ни один народ не сравнится с нами. Мы непобедимы.

Замолкаю, переваривая услышанное. Звучит всё это в высшей степени странно, но на что я рассчитывала, провалившись в портал между мирами? Шагаю, поглядывая по сторонам, и размышляю о том, что услышала.

Надолго меня не хватает. Идти по узкой тропе среди деревьев скучно, да и беспокойство не оставляет, царапает противными коготками изнутри, не даёт успокоиться.

— А кто ещё здесь живёт? Ты сказал: народы. Есть и другие? — спрашиваю через время.

— Люди. Навьи. Много кто. Тебя это не должно волновать. Твой муж сокол не даст в обиду. Ты будешь жить под его защитой. Всегда, — бросает отрывисто.

— А если… Ну так случится, что никто не захочет взять меня в жёны? Вот тогда, может быть, ты вернёшь меня к проходу? — спрашиваю, шагая вперёд.

За спиной царит молчание. Жду, но Ратибор бесшумно шагает сзади и отвечать не спешит.

Нет, ну так дело не пойдёт. Я же должна знать, что меня ждёт, а он отмалчивается. Резко останавливаюсь и оборачиваюсь. Мужчина, не ожидавший этого, продолжает идти и натыкается на меня, ведь я затормозила прямо у него на пути.

Мощное тело запросто снесло бы меня с дороги как пушинку, но сильные руки быстро подхватывают, приподнимают над тропой и прижимают к твёрдому мужскому торсу.

— Зачем остановилась? — выдыхает хрипло.

— Я… — поднимаю лицо и замолкаю, столкнувшись взглядом с невероятными глазами, похожими на два кусочка янтаря.

Ноздри Ратибора раздуваются, грудь ходит ходуном. Я чувствую, как грохочет его сердце. И хотя он пытается сохранять надменное выражение лица, становится ясно — с каждым мгновением делать это ему всё сложнее. Чувствую, как сильные пальцы жгут кожу через одежду, вижу мурашки, что бегут по мужской шее, поднимая дыбом волоски.

И приходит понимание: это я на него так влияю! Я вызываю сердцебиение, мурашки, сбившееся дыхание. Но почему? Мозг принимается судорожно работать, ища причину столько бурной реакции у такого грозного и, на первый взгляд, невозмутимого мужчины.

Должно быть, он уже долго здесь в лесу, один без женщины. А он вон какой здоровый, решительный, сильный. Тестостерон ходячий, одним словом.

При мысли о том, что Ратибор может испытывать ко мне сексуальное влечение, щёки опаляет жаром. Да и не только щёки, всё тело вдруг загорается, по венам кипяток несётся вместо крови. Но не могу сказать, что мне нравится это предположение, скорее оно пугает, тревожит уж точно.

Изо рта мужчины вырывается сдавленный хриплый стон, и он отстраняет меня от себя. Почти отталкивает, кривит губы, отворачивается, резкое лицо его покрывается красными пятнами.

— Иди. И не вздумай больше останавливаться, пока я не прикажу, — рявкает осипшим голосом.

Вздрагиваю, сердце подскакивает и пускается вскачь от испуга. Развернувшись, несусь по тропинке прочь. В груди гудит, жар заливает шею, спину и плечи. Кажется, я кожей чувствую яростный мужской взгляд.

Слышу, как Ратибор рассерженно сопит сзади, как хрустят под его ногами сухие ветки. До этого он шёл почти бесшумно, а теперь ломится по тропинке, тяжело ступая и сбивая попадающиеся на его пути сучья, как разгневанный медведь.

Проходит немало времени, прежде чем Ратибор успокаивается. Понимаю, что буря прошла, когда он затихает, перестаёт пыхтеть и ломать ветки, а шаги вновь становятся едва слышными.

— Такого не будет, — раздаётся его голос за спиной.

— Что? — бросаю взгляд через плечо, продолжая идти. Тормозить больше не рискую.

— Тебя захотят взять в жёны. Будут драться, чтобы заслужить эту честь. Такие, как ты — ценный дар в наших землях.

На поляну выходим, когда солнце уже высоко над головой. Узкая тропинка вдруг выныривает из зарослей на открытое место и теряется в густых пахучих травах, сплошь усыпанных мелкими лесными цветами.

— Там есть родник, — Ратибор кивает в сторону высоких ясеней, растущих на противоположной стороне поляны.

— Да? — переспрашиваю, не совсем понимая, зачем мне эта информация.

— Если мучает жажда, там есть родник, — повторяет медленно, будто разговаривает с неразумным ребёнком.

— Ааа… понятно, спасибо, — бормочу растерянно.

На самом деле я не особо хочу пить из ручья. Он ведь течёт просто по голой земле, по камням. И в нём, наверное, плавают разные там лягушки и насекомые. Брр…

До этого момента мне и в голову не приходило, что жизнь в лесу сильно отличается от того, к чему я привыкла. И мне придётся долгое время провести в походных условиях. Но выбора нет. Ягоды вон ела прямо с куста и ничего жива.

Вернусь домой, надо будет пройти обследование на паразитов, инфекции и всё остальное. А пока потерплю. Нужно же как-то выжить до следующего полнолуния.

— Будь здесь. Я поймаю обед и вернусь. Далеко в лес не заходи, если услышишь кого-нибудь, сразу выбегай на поляну. Я замечу и спущусь. Добро? — говорит Ратибор, окидывая заросли внимательным взглядом.

— Хорошо. Я не пойду в лес. Здесь посижу, — отвечаю, опускаясь прямо на траву.

Ноги гудят от долгой ходьбы, ведь я не привыкла к таким длительным переходам. Сколько мы протопали по лесной тропинке? Километров десять, по моим ощущениям.

Ратибор с невозмутимым видом кивает, выходит на середину поляны и, подпрыгнув, резко отталкивается от земли. Его одежда, оружие и кожаные ремни не падают на траву и не разлетаются в стороны, а будто врастают в стремительно меняющееся тело.

Короткий вскрик переходит в пронзительный клекот и над лесом взмывает исполинский сокол. Его оперение отливает холодным стальным блеском, а размах крыльев настолько велик, что их тень накрывает половину поляны.

У меня перехватывает дух, сердце замирает, а тело мгновенно реагирует мелкой дрожью. Зачарованно разглядываю огромные когти и мощный загнутый клюв, способный проломить мою голову одним движением.

Меня будто придавливает к земле, но вовсе не потоком воздуха из-под крыльев, а ужасом, сковавшим всё тело. Сижу и ошарашено хлопаю ресницами, наблюдая, как сокол набирает высоту, размеренно взмахивая крыльями.

Способность дышать возвращается, лишь когда он скрывается за деревьями. Нервно сглатываю, прижимаю руку к груди, наивно надеясь, что это поможет мне унять бешеное сердцебиение.