Делаю шаг назад, озираюсь по сторонам, ища пути к отступлению. Но из-за пелены слёз почти ничего не вижу. Грудь распирает адская боль. Несчастное сердце моё разбилось на сотню острых кусков, и каждый из них впивается в плоть, режет с усилием по живому, будто желая выбраться наружу. Ещё чуть-чуть… возможно, осталось лишь сделать вдох, и они разлетятся по помосту окровавленными ошмётками.

Я хочу кричать, проклинать во весь голос предателя, что так цинично воспользовался мной и привёл на торги. Выставил напоказ перед толпой мужланов, решая, кому продать, как породистую лошадь. Хочу, но не могу, горло стянуто, и эта удавка из колючей проволоки затягивается всё сильнее и сильнее.

Трудно дышать, трудно держать спину прямо, трудно даже стоять на ногах. Держусь из последних сил.

— Нет, поединка не будет. Я сам укажу на того, кто станет мужем иномирянки. Стрибог подаст знак, — как сквозь вату доносится до меня голос Ратибора.

Но я уже не смотрю, мне неважно, кого он выберет, и как будет выбирать. Мне плевать на богов, на их знаки, на всё остальное. Я знаю лишь одно: если бы Ратибор захотел, он остался бы со мной. Остался, и никто не сказал бы ему ни слова! Даже отговорка с обетом безбрачия просто пустой звук, после того, что между нами было.

И сейчас, стоя на помосте под пристальными взглядами сотен любопытных глаз, я отчётливо понимаю — Ратибор просто воспользовался мной.

Использовал, позабавился, поигрался с наивной дурочкой, что влюбилась с первого взгляда. А теперь отдаёт другому, даже не подумав со мной объясниться, спросить моего мнения. Все эти слова про богов, про предназначение, лишь пустой звук, отговорки мерзкого предателя, растоптавшего моё сердце.

Рыдания рвутся из горла, но я давлю их, давлю изо всех сил. Не стоит рыдать, он моих слёз недостоин.

Жаль только, когда душа рвётся на части, голос разума тонет в пучинах боли. И сколько бы я уговаривала себя не показывать слёз, они всё равно прорываются и текут по щекам.

От этой боли темнеет в глазах, дурнота подкатывает к горлу, силы совсем покидают. Опускаюсь на деревянный помост, всё своё внимание концентрирую на том, чтобы продолжать просто дышать. В ушах стучит кровь, голова разрывается от боли.

Не слышу и не вижу, что происходит вокруг, даже восторженный рёв толпы воспринимаю отрешённо.

Должно быть, счастливчик определён. Хм… счастливчик? Сомневаюсь. Разве можно быть счастливым с женой, которая ненавидит?

Закрываю глаза, зажимаю уши руками, чтобы не слышать и не видеть, что происходит. Не хочу, не могу.

— Поднимайся! — грубый окрик заставляет вздрогнуть.

Сильная рука обхватывает моё запястье и тянет вверх, рывком поднимая на ноги.

Это он. Тот, кто целовал, кто ласкал совсем недавно. Тот, кто стал моим первым.

Сквозь лавину боли прорывается злость. Резкими движениями вытираю слёзы. Мне не нужна пелена перед глазами, а хочу посмотреть ему прямо в лицо.

— Оставить меня! Я тебя ненавижу! Ненавижу, понял? — выплёвываю, задыхаясь. — Будь ты проклят вместе со всеми своими богами, Ратибор! С каждым из тех, кому ты так слепо поклоняешься!

Слова вылетают как пули, я вкладываю в них всю свою боль. Хочу ранить. Хочу пробить его броню. Хочу увидеть хотя бы проблеск вины в глазах, которые ещё ночью смотрели на меня с обожанием. Но натыкаюсь на лёд.

Ратибор смотрит прямо на меня, взгляд его пуст и надменен. Ни тени жалости. Ни один мускул не дрогнет на точёном лице. И этот холодный, безжизненный взгляд страшнее любого удара.

Ему всё равно. Ему действительно всё равно. Он стоит, прямой, безупречный и даже не моргает. Жрец, исполняющий волю небес. Нет! Мёртвое изваяние, у которого никогда не было сердца.

— Твоя судьба решена, Леля, — раздаётся над площадью его голос.

Ровный. Чужой. Лишённый малейших эмоций. Он звучит так, будто Ратибор зачитывает приговор незнакомке, а не отдаёт ту, которую ласкал прошлой ночью.

Толпа взрывается диким рёвом. Тяжёлые шаги сотрясают деревянный настил помоста. Перевожу взгляд на того, кто поднялся за мной. тЯ узнаю его сразу, и изнутри обдаёт новой волной ужаса. Яробор. Тот самый сокол, что хотел присвоить меня в лесу. Что же… его желание сбылось.

На губах Яробора играет хищная усмешка победителя. Его чёрные волосы перехвачены обветренным кожаным ремешком, на груди тяжело вздымается кованый доспех. В глазах горит неприкрытое, торжествующее превосходство. Грубый воин искренне доволен тем, какой трофей достался ему сегодня.

Он делает шаг вперёд, бесцеремонно оттесняя Ратибора плечом. Жрец отступает послушно, даже не взглянув на меня напоследок.

Огромная, мозолистая ладонь по-хозяйски перехватывает мою руку. Хватка железная, пальцы горячие, твёрдые — они намертво сковывают моё запястье, не оставляя ни единого шанса вырваться. Яробор дёргает меня к себе, заставляя прижаться к его холодному нагруднику, и оборачивается к ревущей площади.

Высоко вскидывает мою руку вверх, демонстрируя толпе своё законное право владения. Площадь заходится в экстазе, воины бьют мечами о щиты.

Яробор упивается своей победой, а я, зажатая в его тисках, перевожу взгляд туда, где только что стоял Ратибор. Но его там больше нет. Он медленно спускается по ступеням помоста, растворяясь в толпе, унося с собой осколки моего растоптанного сердца.

Ратибор

“Я тебя ненавижу! Ненавижу, понял?” — слова Лели звучат в голове и жгут, как раскалённые угли.

Ладонь горит. Я ощущаю нежную девичью кожу как же явно, как и когда касался её. Не дышу, сердце не бьётся, лишь сгусток раскалённой боли слабо трепыхается в груди, с каждым ударом разбивая её на части.

Толпа расступается передо мной, воины почтительно склоняют голову перед новым жрецом. Меня выбрали боги. Их отметки теперь будут сиять под кожей, невидимые никому, кроме избранных, но от этого не менее ощутимые.

Пришло время сложить оружие. Навсегда отречься от него, посвятив себя служению Стрибогу, чью волю отныне будут передавать мои уста. Его дети — вольные ветры, теперь мои вечные спутники. Там, высоко в поднебесье, я буду ловить крыльями холодные потоки воздуха, и они будут говорить со мной, вкладывая в разум знания, недоступные остальным.

Вот только меня это вовсе не радует. Я больше никогда не почувствую, что такое радость.

Душа заледенела. Она покрылась коркой инея, такого же жгучего, как огонь преисподней. Мучительно. Да только разве это боль?

“Я тебя ненавижу! Ненавижу…” — вот что во стократ больнее.

Мой нежный, белоснежный цветок меня ненавидит. Считает предателем, отдавшим другому. И никогда не простит.

Но разве мог я поступить иначе? Боги ясно дали понять: предназначение или смерть. Так пусть же живёт. Пусть проклинает, но живёт.

Ноги сами несут меня прочь из города. Здесь мне нечего больше делать. Да и сил оставаться нет. Обернуться соколом? В тот же миг вспоминаю невесомое женское тело, что совсем недавно я нёс по воздуху. Нет. Не сейчас.

Город остаётся позади, скрываясь за пеленой тумана и густыми кронами деревьев. Там в городе остаётся моя душа.

Сапоги безжалостно втаптывают в грязь палую хвою. Лес принимает молча, безразлично, смыкая над головой тяжёлые лапы вековых елей.

Полумрак. Сырость.

Здесь, вдали от чужих взглядов, каждый шаг даётся с трудом, словно я продираюсь сквозь застывающую смолу. Воздух, наполненный запахом мха и хвои, кажется густым и колючим. Втягиваю его, желая хоть как-то унять боль, но это не приносит облегчения.

В груди, там, где раньше билось живое сердце, теперь ворочается раскалённый обломок скалы. Перемалывает рёбра в труху.

— Ненавижу… — шелестит ветер в кронах деревьев.

— Ненавижу… — хрустят ветки под ногами.

Заставляю себя идти быстрее, почти срываюсь на бег. Пытаюсь сбежать от собственного бессилия.

Воин, ломавший чужие хребты в погоне за победой в кровавых битвах, сейчас бежит, как побитый пёс. Безвольный. Пустой.