Первая серая полоса света разрезает полумрак спальни, и вскоре на пороге появляется тяжёлая фигура мужа. Яробор не говорит ни слова. Он просто кивает на дверь.

Радомир послушно поднимается. В его маленьких янтарных глазах — предвкушение, перемешанное с растерянностью. Он знает, что идёт навстречу со своим предназначением. Вот только понимает ли до конца, что оно, это чёртово предназначение, пахнет кровью и железом?

Я не остаюсь дома, потому что не смогу просто сидеть и смотреть на опустевшую постель. Яробор не запрещает мне идти с ними, но лишь до Дружинного двора, откуда детей отправляют в лес, где и проходит подготовка.

Идём через двор. Яробор шагает впереди, высокий, твёрдый, как скала, его тяжёлые сапоги приминают пожухлую траву. Радомир семенит рядом, едва успевая за мужчиной, которого считает отцом, отчаянно стараясь не отставать.

Я плетусь позади, и каждый шаг даётся с трудом, словно ноги налились свинцом. Утренний туман расползается вокруг, путается в подоле длинного платья, будто желая не пустить дальше. Обернувшись, вижу на крыльце нашего дома маленькую фигурку Ярополка, и суетливую няньку, что пытается увести маленького сокола, но тот упрямо стоит на месте и безмолвно смотрит нам вслед.

Понимаю вдруг, что совсем скоро, уже через год, у меня заберут и его, моего младшего сына. От этого осознания сердце почти перестаёт биться, а слёзы сами собой текут по щекам.

Пересекаем площадь, приближаясь к окраине города. Туман вокруг становится гуще, смешиваясь с горьким дымом костров. Воздух меняется. Пропадает мирный запах домашней стряпни и свежего хлеба. Вместо него в лёгкие вползает удушливый дух: запах калёного железа, сырой земли, перьев и меди.

До моих ушей долетают звуки, от которых сердце сжимается в ледяной комок. Это не птичье пение. Это глухие удары дерева о дерево, резкий, противный скрежет металла и... крики. Не боевые кличи взрослых мужчин, а сорванные, хриплые голоса мальчишек, сквозь которые пробивается сдерживаемый плач.

Мы поднимаемся на холм, туман неохотно расступается, и передо мной открывается Дружинный двор. Место, где проводят свои дни в тренировках и состязаниях воины-соколы.

Путь преграждают массивные ворота из почерневших от сырости дубовых брёвен. Остро заточенные колья забора уходят высоко в серое небо, словно клыки огромного чудовища, готового сожрать моего ребёнка. Из-за стен доносится оглушительный грохот: сотни деревянных мечей бьются о щиты, смешиваясь с озлобленными криками.

Страх, копившийся во мне всю ночь, взрывается внутри. Когда Яробор берёт Радомира за плечо, чтобы подтолкнуть вперёд, не выдерживаю.

— Нет! Не отдам! — крик вырывается из самой глубины моих лёгких, сдирая горло.

Я бросаюсь вперёд, хватаю Радомира, прижимая его к своей груди. Пальцы судорожно впиваются в тонкую холщовую рубашку.

Мальчик, напуганный моим криком, мгновенно теряет всю свою напускную храбрость. Он обвивает меня ручонками и начинает горько, навзрыд плакать, пряча лицо в моей юбке.

— Яробор, умоляю тебя! — кричу, запрокинув голову, глядя в каменное, неподвижное лицо мужа. Слёзы застилают глаза, катятся по щекам горячими каплями. — Ему всего пять! Он же не выдержит там, они замучают его! Ты чудовище! В тебе нет ничего человеческого, если ты можешь сотворить такое с беззащитным ребёнком! У тебя вместо сердца кусок железа!

— Замолчи, Леля, — голос мужа звучит пугающе тихо. — Ты позоришь меня. Ты позоришь сына.

Из калитки навстречу нам выходит человек: высокий и высохший, как старое дерево, с копной жёстких седых волос и глубоким шрамом, пересекающим пустую глазницу.

Я знаю кто это — наставник. Он сделает из слабого мальчишки воина. Но какой ценой! Седой наставник смотрит на мою истерику без удивления и без жалости — он видел тысячи таких матерей.

— Хороший соколёнок, — каркает старик, разглядывая крепкое тельце плачущего Радомира. — Из него выйдет толк, Яробор. Славный воин будет.

Яробор делает шаг вперёд. Его огромные, мозолистые ладони ложатся на мои запястья. Одним резким движением он разжимает мои пальцы. Я кричу от бессилия, ногти скользят по коже мужа, оставляя красные полосы, но для него это не болезненнее комариного укуса, воин не боится боли. Он отрывает Радомира от меня.

— Мама! — истошно кричит мой первенец, протягивая ко мне маленькие ручки.

— Радомир! — мой голос срывается на хрип.

Я бросаюсь вперёд, готовая растерзать всех, кто посмеет обидеть моего ребёнка, но Яробор перехватывает меня поперёк талии. Он поднимает меня на руки, прижимая к своей широкой груди.

В исступлении, в бешенстве, переходящем в истерику, бью его куда попало: в грудь, в лицо, а он с непробиваемой невозмутимостью позволяет мне это. Даже не пытается остановить меня или увернуться.

Вскрикиваю, когда калитка Дружинного двора с глухим стуком захлопывается за моим сыном. Мой крик переходит в глухие, удушливые рыдания. Муж разворачивается и молча несёт меня обратно к дому.

— Полно, Леля. Это для его же пользы. Радомир привыкнет. Он вернётся оттуда воином. Это его судьба, — как умеет, утешает меня Яробор.

Но я не желаю ничего слушать. Лишь захлёбываюсь слезами и мотаю головой.

Последующие дни не живу, а существую, кое-как держусь лишь из-за младшего сына. Я разбита. Раздавлена. А будущее представляется чередой нескончаемой боли и страха за Радомира.

Кажется, Дружинный двор забрал не только моего первенца, но и саму жизнь из этого дома. Здесь больше не звучит весёлый смех братьев, не слышно их звонких голосов, нет места проказам и затеям, что так любили мои сыновья. Ярополк тоже притих, загрустил, осунулся, а у меня нет слов, чтобы его утешить, я просто не нахожу их.

Всё своё время провожу с младшим сыном, отдавая ему ту часть материнской ласки, которую больше не могу отдать Радомиру.

Я не выпускаю младшего сына из рук, душу своими объятиями, как в детстве подолгу сижу возле его постели, смотрю на спящего Ярополка и вздрагиваю от каждого шороха. Мне кажется, что ворота Дружинного двора вот-вот распахнутся снова и заберут моего второго ребёнка.

И мой шустрый, неугомонный мальчик позволяет мне это. Его чуткое сердечко понимает, что он нужен мне. Сын держится рядом, помогая справляться с невыносимой болью.

На Яробора я больше не могу смотреть без содрогания. В моём взгляде нет былой благодарности или покорности — только выжигающая изнутри ненависть.

Для меня он больше не защитник. Он палач, который собственноручно отдал нашего сына в ад. Когда он заходит в комнату, я демонстративно отворачиваюсь и увожу Ярополка, не желая находиться рядом с тем, кто отнял у меня ребёнка.

Молчание между нами с каждым днём становится всё более невыносимым. И в один из вечеров Яробор решает его пресечь.

Уложив Ярополка, сижу у его постели, задумчиво глядя перед собой. Кто знал, чем обернётся дурацкая выходка, тогда шесть лет назад, когда я сбежала из дома в белом сарафане и кружевном халате, накинутом сверху. Я была глупой избалованной девчонкой, привыкшей к вниманию, комфорту, цветам от поклонников.

А сейчас? Смотрю на свои пальцы. Они не знают тяжёлой работы, но исколоты иголками для вышивания, подушечки затвердели под грубой нитью, что наматывается на веретено. Я забыла про маникюр и косметику, без которой когда-то боялась выйти из комнаты. Мои волосы отросли и стали гуще, чем были.

Теперь я не узнаю себя. Наверное, явись я сейчас домой, мать тоже не узнает и уж точно не сможет выгодно продать, да я и не позволю. Я сейчас совсем не та, что была раньше.

Тяжёлая рука мужа ложится мне на плечо. Я резко дёргаюсь в сторону, сбрасываю его ладонь и поднимаюсь, глядя на него в упор, не скрывая своей злости.

— Довольно, Леля, — тихо, но твёрдо говорит Яробор.

Убирает руку, но не отступает ни на шаг. В его глазах отражается усталость, но лицо остаётся спокойным.

— Твоя злость не вернёт его назад, — вполголоса говорит он.