Серое. Перо Ратибора. Протягиваю руку и касаюсь его. Нет, оно не острое и не холодное, просто большое и необычного цвета для птицы. Повинуясь внезапному порыву, хватаю перо и прижимаю к груди.

Вновь поднимаю голову. Соколы успели сцепиться в один клубок и камнем летят вниз. Тень от их огромных тел накрывает кусты, погружая поляну в сумрак.

Кричу, не в силах сдержать страх, зажмуриваюсь, ожидая, что они сейчас рухнут на меня, погребя под грудой плоти и перьев.

Но ничего такого не происходит. Когда открываю глаза, вижу, что соколы несутся над поляной, почти над землёй. Ветер, поднятый их крыльями, гнёт кусты, в которых я скрываюсь. Даже деревья вокруг жалобно стонут, сгибаясь под напором воздуха нечеловеческой силы.

Ещё мгновение и они ударяются о землю, в тот же миг превращаясь в людей. В новом обличии соколы не дерутся. Они отскакивают на приличное расстояние и останавливаются, сверля друг друга яростными взглядами.

Невольный вздох вырывается из горла, когда вижу на лице Ратибора кровь. Похоже, он поранился, а быть может, чёрный ударил его когтем или клювом.

Да уж, не удивительно! Сцепились они не слабо! Как ещё живы остались.

И что дальше? Продолжат на земле? А мне что делать? Бежать в лес? Или ждать исхода битвы?

Пока я отчаянно пытаюсь сообразить, как действовать дальше, эти двое медленно ходят вокруг поляны, не сводя глаз с соперника. Но вступать в схватку не спешат.

— Ты напал на меня, Ратибор. Разве это по закону соколов? Мы из одного рода, а не враги, — черноволосый первым начинает говорить.

— Закон разрешает вступать в битву за женщину. А ты, Яробор, посмел покуситься на иномирянку, которая под моей защитой, — невозмутимо отвечает Ратибор.

Черноволосый вскидывает брови, его лицо всего на одно мгновение приобретает удивлённое выражение, но почти сразу вновь делается невозмутимым.

— Я чего-то не понимаю, Ратибор? Насколько мне помнится, ты отказался жениться, выбрал участь стража. Разве не ты ратовал за то, что отдавать жизнь в руки слабого создания — безумие?

— Не стану спорить, так и было. От своих слов я не отказываюсь. Но это не значит, что ты можешь забрать девчонку. Она со мной. И я тебе этого не позволял, — чеканит серый сокол в ответ.

— Так позволь. Для чего ты держишь её при себе? Испытываешь волю? Судьбу пытаешь? Или всё же поддался чарам цветочка из верхнего мира?

Ратибор складывает руки на груди, выпячивает подбородок, принимая ещё более высокомерный вид.

— Оставь свои предложения при себе, Яробор. Эта женщина под моей защитой. Я привёл её сюда. Значит, по законам соколов, все права на неё принадлежат только мне.

Чёрный сокол делает шаг в сторону серого, кладёт руку на рукоять меча. Ратибор не отступает. Вместо этого тоже достаёт меч.

— Хочешь драться за неё? Изволь. Я готов. Но биться будем насмерть.

— Зачем же, — живо идёт на попятную чёрный. — Я видел её всего несколько мгновений. Она хороша, но мало ли столь же прекрасных цветков попадают к нам разными путями? Я успею найти себе жену.

— То-то же, — удовлетворённо кивает Ратибор.

— Но ты не пытайся меня убедить, будто ещё не попал под её чары. Биться насмерть за случайную девчонку? Верится с трудом. По всему видно, что ты нарушил свой обет безбрачия, — не остаётся в долгу Яробор.

Лицо серого сокола каменеет, он расправляет плечи, ещё выше поднимает подбородок, сжимает руки в кулаки.

— У этой девчонки нет надо мной власти. Я веду её в город. А с разрешения князя отдам тому, кто предложит большую цену. Ты тоже можешь участвовать в торгах, Яробор. Если есть чем заплатить, — отвечает ледяным голосом.

— Ведёшь? Но путь отсюда займёт два дня. Почему не отнесёшь? Медлишь. Это подсказывает…

— Убирайся, Яробор! — обрывает его Ратибор. Оставить свои никчёмные догадки при себе. Я ничего не желаю слышать! Хочешь заполучить красивую жену, жди нас во дворце. И приготовь всё золото, что успел награбить в походах. Дёшево я этот белый цветок не отдам.

— Добро. Подожду. Но ты темнишь. Зачем тебе золото? Что ты будешь делать с ним в лесу? Раздавать белкам? Одаривать мавок? — усмехается черноволосый и, не дожидаясь ответа, взлетает в воздух соколом.

Я сижу, затаившись в кустах, вслушиваюсь в их перебранку. Выбираться на поляну не спешу, наоборот, тихонько ищу пути к отступлению. Настораживают слова про золото, на которое хочет выменять меня Ратибор. Даже не так, они ранят. Получается, что и в своём мире, и здесь, я просто кукла, которой можно распоряжаться как угодно, которую можно продать будто вещь.

Это больно. По-настоящему больно чувствовать себя неспособной самостоятельно решать свою судьбу. Мне вовсе не хочется становиться женой того наглого, чёрного сокола-перевёртыша, независимо от того, сколько золота он готов заплатить Ратибору. Также как я не хотела выходить за Суслова, отвалившего нехилую сумму моей матери.

Но разве у меня есть выбор? Понимаю вдруг, что я обречена. Хоть в этом мире, хоть в родном. Слабачка. Бессловесная игрушка, неспособная слово сказать против матери, а теперь и против нового знакомого. Ратибор просто присвоил меня и собирается распоряжаться, как ему вздумается. И конца ведь этому не будет. Никогда.

Смотрю в одну точку, провожая взглядом чёрную птицу, исчезающую в вышине, и даже не сразу замечаю, что по щекам текут слёзы. Острая жалость к себе сжимает сердце и выкручивает внутренности.

Слабачка. Если бы я была хоть немного смелее, то не позволила бы матери выдавать меня замуж на побитый молью мешок с деньгами. Не пошла бы за этим бесчувственным мужланом, возомнившим себя моим хозяином.

Хлопанья крыльев чёрного сокола затихают вдали. Воздух вновь наполняется птичьим пением и звоном жуков из травы на поляне.

Щека саднит. Наверное, ветка хлестнула, когда я продиралась сквозь кустарник. Потираю её ладонью, смахиваю слёзы, так некстати, появившиеся.

— Леля? — слышу с поляны голос Ратибора.

Не отвечаю и не выхожу. Особо не таюсь, впрочем. Он в любом случае слышит мои всхлипывания, да и бесшумно из густых зарослей мне не выбраться.

— Выходи, не бойся. Пока я рядом, никто не посмеет тебя тронуть.

Невесёлый, нервный смешок вырывается из горла. Пока он рядом! Спасибо, успокоил. Можно подумать, есть принципиальная разница, кто будет мной владеть как вещью, он или другой сокол. Или Суслов. Важно то, что я сама себе не принадлежу. И как отвоевать право распоряжаться собственной жизнью, ума не приложу.

Ратибору быстро надоедает ждать, пока я вылезу из кустов. Он в два счёта преодолевает расстояние до края поляны, раздвигает ветки и склоняется ко мне.

Я не пытаюсь отодвинуться, спрятаться. Лишь смотрю на него снизу вверх и глотаю слёзы. Безропотная слабачка, привыкшая подчиняться. Горько признавать, но это факт.

Лицо мужчины выглядит всё таким же невозмутимым, он даже кровь с щеки вытереть не потрудился.

— Яробор испугал тебя? — спрашивает, раздвигая кусты сильнее, явно с целью расчистить для меня дорогу.

Пожимаю плечами, всхлипываю, быстрым движением вытираю слёзы.

— Нет, — бормочу, поднимаясь и поправляя одежду.

— Нет? — переспрашивает недоверчиво. — Откуда тогда слёзы?

Вздыхаю, и в этот момент чувствую, как что-то щекочет шею. Мигом вспоминаю паутину, липнувшую к лицу, когда я лезла сквозь кустарник, спасаясь от чёрного сокола. Наверное, это её хозяин, паутины этой!

Взвизгиваю и принимаюсь судорожно отряхивать шею, спину, плечи, всё, до чего только могу дотянуться. Ненавижу пауков. При мысли о маленьких лапках, щекочущих кожу, всё тело начинает нестерпимо зудеть.

— Леля? — глаза Ратибора округляются, похоже, он не может понять, что со мной происходит.

— Паук! — выпаливаю и стремглав выскакиваю из кустов, продолжая отряхиваться.

Мужчина шагает следом, разглядывая меня с явным недоверием. Видимо, в его картине мира никак не укладывается тот факт, что кто-то может бояться маленькую букашку.