В первый раз, когда это случилось, я едва не закричала от ужаса. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я ведь сразу узнала эти знаки, хотя видела до этого лишь однажды — на теле Ратибора, когда он призывал духов у большого дуба.

Я в панике обернулась к Добраве, закрывая сына собой, но ключница лишь удивлённо захлопала глазами, не понимая, что случилось.

Чуть позже, дрожа от страха, я наблюдала, как мимо Радомира проходит Яробор. Муж посмотрел на мальчика без тени удивления, он тоже ничего не заметил. Тогда мне стало ясно: эти знаки… кроме меня их никто не видит.

Позже я узнала, что дети жрецов получают их силу. Способности говорить с духами и видеть то, что скрыто от других, передаются по наследству. Именно поэтому жрецы не приносят обет безбрачия, в отличие от стражей, живущих в лесу и охраняющих порталы в другие миры.

Я пока не знаю, как это отразится на будущем моего мальчика, но уже сейчас переживаю, зная, какая опасная сила дремлет в старшем сыне.

Младший же, Ярополк… Это настоящий бесёнок и полная противоположность брату. Своенравный, взбалмошный, он не слушает никого и не боится ничего на свете.

Стоит Добраве или нянькам пригрозить ему отцовским гневом, как он лишь упрямо выпячивает нижнюю губу и делает всё наперекор. Отцовская непокорная кровь бурлит в нём, горит непрекращающимся пожаром.

Ярополк вечно в движении, вечно в синяках и ссадинах, постоянно совершает безрассудные, глупые поступки: то заберётся на самый высокий столб частокола, то попытается оседлать огромного сторожевого пса.

Но за безрассудной удалью и несносной дерзостью есть нечто большее. В груди Ярополка бьётся удивительно доброе и отзывчивое сердце. Он не умеет таить злобу. Без раздумий отдаст последнюю игрушку ребёнку из дворни, заступится, полезет в драку, защищая слабого. В его маленькой душе уживаются отцовская неистовая сила и какая-то чистая, искренняя щедрость.

Мальчики ещё совсем малы, но я уже с замиранием сердца вижу, как между ними завязываются узы крепкой дружбы. Они тянутся друг к другу. Когда играют на широком дворе, Радомир всегда тихо, по-взрослому бережно опекает своего сумасбродного младшего брата.

Что будет с ними дальше, пока боюсь думать. Этот мир жесток и беспощаден. Быть воином, ходить в завоевательные походы под предводительством князя — здесь великая честь. Смерть в бою считается почётной. Но представить, что кто-то из моих мальчиков идёт в бой, мне слишком страшно. И хотя их чуть ли не с пелёнок приучают держать в руках меч, я всё равно не могу до конца принять ожидающую их участь.

Как ни оттягивай неизбежное, сбежать от него всё равно не получится. Время течёт неумолимо, и мой старший сын достигает возраста, когда юные соколы готовятся впервые превратиться. А это означает только одно: нам придётся расстаться.

Каждый день жду, пока муж объявит об отъезде сына и сердце сжимается.

Добрава подливает масла в огонь, постоянно напоминая мне об этом. Ключница не видит ничего страшного в том, что моего сына выдернут из родного дома и заставят выживать в ужасных условиях. Для всех это лишь путь взросления, в котором нет ничего особенного. Вот только не для меня.

Всё своё время я провожу с детьми. Наблюдаю за ними, разговариваю, стараюсь обнять или хотя бы коснуться, ведь излишние нежности в этом мире не приветствуются, особенно с мальчиками.

В этот день, я с самого утра нахожусь на детской половине. Смотрю, как играют мои сыновья, изо всех сил стараясь не показывать своей печали, чтобы не расстраивать их. Они маленькие, но чуткие, всё понимают.

Залюбовавшись на игру детей, сама не замечаю, как по щекам текут слёзы. Совсем ещё малыши, такие беззащитные, такие слабые…

Опомнившись, быстро вытираю лицо ладонями.

Перевожу взгляд на Радомира и замечаю, что он смотрит на меня своими янтарными глазами. Внимательно. Слишком по-взрослому для своих пяти лет.

Он всё знает, чувствует. Понимает, как бешено колотится моё сердце, стоит мне бросить взгляд на дверь светлицы или прислушаться к стуку копыт за окном.

Радомир оставляет брата, подходит ко мне и ласково касается ладошкой моей руки. Его пальцы ещё такие крошечные, тёплые.

— Не тревожься за меня, матушка, — говорит тихо, но уверенно, словно это он взрослый, а вовсе не я. — Со мной всё будет хорошо. Я стану сильным, как батюшка, и буду защищать тебя. Мне нужно стать воином. Я наследник рода. Ты же знаешь.

От этой его недетской рассудительности, от этой уверенности и главное, от желания утешить, у меня внутри что-то окончательно ломается. Горячая волна подступает к горлу. Я больше не могу сдерживаться — слёзы брызжут из глаз, но спрятать их сейчас — непосильная задача.

Падаю перед маленьким сыном на колени, хватаю в охапку и с силой прижимаю к себе, утыкаясь носом в его макушку. Мой мальчик. Мой маленький мужчина.

Ярополк, испугавшись моих рыданий, замирает. Он не привык к такому бурному проявлению чувств. Секунду он переводит растерянный взгляд с меня на брата, а затем его нижняя губа начинает дрожать. Оставив свои игрушки, он тоже громко, во весь голос ревёт и бросается к нам, намертво прижимаясь к Радомиру сзади, словно боясь, что брата отнимут прямо сейчас.

Мы сидим так на полу, три испуганных существа, цепляясь друг за друга в тщетной попытке примириться с неизбежным. Именно в этот момент тяжёлые шаги у входа заставляют меня вздрогнуть. Я их узнаю из тысячи.

Глухой стук дубовой двери. Запахи ветра, железа и сухих соколиных перьев, эти вечные спутники моего мужа, мгновенно заполняют комнату.

Яробор останавливается на пороге. Он огромен, его кольчуга тускло поблёскивает в полумраке, а на суровом лице застыло выражение, которое не сулит ничего хорошего. Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к Радомиру.

— Ему исполнилось пять, — роняет муж. Голос звучит спокойно, на лице полнейшее равнодушие.

Воздух в моей груди застревает, становится колючим, как раскрошенный лёд. Я вскакиваю на ноги, шагаю вперёд, инстинктивно заслоняя собой детей, хотя знаю, что это бесполезно.

— Ещё слишком рано, — мой голос срывается на шёпот, пальцы судорожно впиваются в ткань собственной юбки. — Посмотри на него, он же совсем дитя. Ему нужно окрепнуть. Позволь ему остаться дома хотя бы до следующей весны…

— В пять лет мальчик перестаёт принадлежать матери, — отрезает Яробор, и в его тоне нет злости, нет желания сделать мне больно. Он просто делает, что должен — безоговорочно принимает данность этого жестокого мира. — Из него выбьют эту детскую мягкость, пока она не сгубила его в первом же бою. Завтра на рассвете я забираю его в Дружинный двор.

Удар под дых. Боль, ощутимая, горячая растекается в груди.

Радомир замирает. Он ещё не понимает всего ужаса, но чувствует, как дрожат мои руки, которыми я судорожно прижимаю его к себе. В круглых детских глазах отражается не страх перед будущим, а спокойная решимость. Они вспыхивают янтарным блеском, и тайные знаки, переливаясь, проступают на нежном детском личике.

У меня внутри всё кричит от бессилия. Моего первенца, моего малыша, защитника младшего брата, завтра отберут. Но если бы только это! Радомира ждёт боль, голод, холод и лишения. Всё ради того, чтобы вытравить из него чувства, сделать идеальным, бесчувственным воином.

Ночью я не в состоянии сомкнуть глаз, но вопреки ожиданиям она пролетает как один короткий, удушливый миг. Не могу оставаться в своих покоях и, как только муж засыпает, крадусь на детскую половину, где устраиваюсь в уголке, слушая тихое сопение сыновей.

Радомир чувствует моё присутствие и просыпается. Сын встаёт на своей постели и тянет ко мне ручонки. Заливаясь слезами, прижимаю его к себе крепко-крепко, словно пытаюсь защитить оттого, что принесёт рассвет.

Как же я не хочу, чтобы эта ночь кончалась! Моё бедное сердце почти не бьётся, лишь слабо трепыхается в растерзанной болью груди. Но утро безжалостно, оно наступает независимо от того, чего хочет несчастная мать, сходящаяся с ума от беспокойства за судьбу сына.