Радомир тоже выдюжит, он сильнее, чем кажется. Как и Леля, хрупкая иномирянка, сумевшая родить двух богатырей.

Тяжёлая дубовая калитка со скрипом поддаётся напору моего плеча. Дружинный двор встречает меня привычным, утробным гулом. Здесь нет места тишине. Никогда: ни днём, ни ночью.

Огромный пустырь вытоптан до каменной твёрдости: земля уже давно не рожает здесь траву, она только принимает пот и кровь.

Повсюду, разбитые на пары, тренируются мальчишки. Младшие — пятилетки, среди которых и мой Радомир, — сгруппированы у северной стены. На них надеты тяжёлые, не по размеру, кожаные безрукавки, набитые конским волосом для смягчения ударов. В их маленьких руках — учебные мечи из древесины ясеня.

Останавливаюсь у края площадки, скрестив руки на груди.

Седой наставник Бран, не замечая меня, прохаживается между рядами. Его длинная плеть с завязанными на конце узлами лениво свистит в воздухе.

— Выше щит, щенок! — рявкает старик, и плеть с сухим треском опускается на спину какого-то мальчишки. Тот падает в грязь, но не смеет завыть — за плач здесь бьют вдвое сильнее. Мальчик хрипит, впивается зубами за губу и поднимается, снова вскидывая щит, непослушный в слабых руках.

Ищу глазами Радомира. Вот он. Стоит в паре с сыном воеводы, мальчишкой на голову выше и значительно шире его.

Радомир тяжело дышит, его холщовая рубаха под кожей безрукавки взмокла, на левой щеке наливается багровый синяк, а из носа тонкой струйкой бежит кровь. Но в его круглых глазах сейчас горит упрямый, злой огонь.

Сын воеводы замахивается, нанося удар сверху вниз. Радомир не пытается принять его на щит, мгновенно понимая, что рухнет. Он делает короткий, рваный шаг в сторону, как я учил его дома, и бьёт парня деревянным торцом щита прямо под рёбра. Соперник со стоном оседает.

— Неплохо, соколёнок, — Бран, наконец, замечает меня и делает знак мальчишкам остановиться. — Весь в отца. Хватка железная, толк будет.

Радомир оборачивается. Видит меня. Его маленькие плечи расправляются, он пытается смахнуть кровь с губы рукавом, чтобы казаться сильнее. Ждёт, что я подойду и заберу его домой. Он ещё слишком мал, чтобы понять: обратной дороги нет.

Подхожу к Радомиру. Наставник Бран отходит в сторону, давая нам минуту. Соколёнок смотрит на меня снизу вверх, его грудь высоко вздымается от частого дыхания. Кровь из его носа уже размазалась по подбородку, смешавшись с серой пылью Дружинного двора, но я не протягиваю руки, чтобы вытереть его лицо. Жалость удел слабых, она убивает.

Опускаюсь на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Больно? — спрашиваю коротко.

Радомир шмыгает носом, на секунду в его глазах мелькает детская обида, но он тут же упрямо сжимает губы и мотает головой:

— Нет, батюшка. Не больно.

— Лжёшь, — роняю я, но в моём голосе нет злости. — Больно. И будет ещё больнее. Но ты не посмеешь сдаться. Ты не имеешь права быть слабее остальных. Слышишь меня, Радомир?

Мальчик кивает, не отрывая от меня огромных, серьёзных глаз. В этот момент он ловит каждое слово, полностью и безоговорочно доверяя.

— Ты — мой старший сын, — я кладу ладонь на его хрупкое плечо и слегка сжимаю. — По праву рождения ты обязан стоять впереди всех.

— Что это значит, батюшка? — янтарные глаза округляются ещё больше.

Я понижаю голос до шёпота, и Радомир подаётся вперёд.

— В день, когда ты родился, старый ведун раскинул гадальные кости. Он сказал, что боги отметили тебя. И я знаю, что он увидел. Тебя ждёт великое будущее, о котором другие не смеют даже помыслить. Но если ты дашь слабину хотя бы раз, тебя растопчут.

Радомир замирает, поражённый моими словами. Вижу, как расправляются его плечи. Страх в глазах медленно сменяется гордостью. Он принимает свою долю.

— Будь мужчиной, сын. Учись убивать раньше, чем убьют тебя. Когда я вернусь из похода, я хочу видеть перед собой воина, а не испуганного щенка.

Поднимаюсь в полный рост. Радомир крепче сжимает свой ясеневый меч и бьёт им по щиту — так, как делают взрослые дружинники, салютуя своему воеводе.

Я разворачиваюсь и иду к выходу не оборачиваясь. Ведун не сказал, что за будущее ждёт Радомира, но догадаться несложно. У старого князя нет наследников. И я, если жив буду, поддержу Радомира, помогу ему получить княжество. Сыну Лели. Парню, с янтарными глазами моего соперника.

Но это не слабость, это сила. Безумец Ратибор отдал мне самое дорогое, а я не отказался и не откажусь. И никогда не отдам обратно. Леля — моя женщина. Радомир — мой сын.

Улицы города переполнены гулом собирающейся дружины. Стук тяжёлых сапог, звяканье кольчуг, резкие выкрики мужчин — этот шум всегда казался мне предвестником смерти, но сегодня он пугает сильнее обычного.

С раннего утра беспокойно поглядываю в окно, на ряды ратников, что стекаются мимо терема к княжескому двору. Беспокоить мужа не смею. Ему не до меня, собираясь в поход, он проделывает привычные ритуалы: точит меч, заговаривает боевой топор, своё любимое оружие, чтобы верно служил в пылу битвы и разил врагов без промаха.

Я буду лишь отвлекать, ещё и разозлю, если Яробор почувствует мой страх. А он почувствует. Он всё знает про меня, даже лучше, чем я сама.

Младший сын не отходит от меня ни на минуту. Ему тоже тревожно. Хочется верить, что это лишь моё волнение ему передалось, а вовсе не дурное предзнаменование заставляет тревожиться. Но сердце сжимается вновь и вновь, будто его стягивают удавками в узел.

Яробор находит меня сам, появляясь во всём своём боевом величии. Чёрные волосы стянуты сзади кожаным шнуром, грудь прикрывает кожаный панцирь с железными вставками, за спиной тёмный плащ, на поясе — меч, в руках — боевой топор.

Ярополк испуганно жмётся к моим ногам, пряча лицо в складках юбки. Он впечатлён грозным видом отца и немного испуган.

Смотрю на мужа, и внутри меня закипает нечто новое, странное, горячее и пугающее одновременно.

Наша совместная жизнь никогда не была сказкой. Меня отдали Яробору, не спрашивая разрешения, не волнуясь, хочу ли я быть его женой. Моё сердце тогда принадлежало другому — человеку, в которого я влюбилась, как последняя дура. Но тот другой, трусливо предал меня.

Я до сих пор помню ту жгучую обиду и боль, заковавшую сердце в ледяные оковы. И клятву, которую дала себе: никогда не любить. Несколько лет я честно держала это слово, отвечая на грубую, собственническую ласку мужа лишь холодной покорностью.

Но сейчас, глядя на него, я с ужасом понимаю, что внутри меня что-то изменилось.

Это больше не безразличие. И это не просто благодарность за то, что он оберегает наш дом и принял чужого ребёнка.

Вчерашняя ночь, когда его огромные мозолистые руки обнимали меня с такой отчаянной, болезненной нежностью, перевернула всё. Крепкая броня вокруг сердца, которую я годами создавала из ненависти и обиды, дала трещину. Ещё немного и она развалится на куски.

Яробор делает шаг ко мне. Кладёт ладонь на голову Ярополка, коротко треплет его по волосам, а затем переводит взгляд на меня. В его чёрных, как смоль, глазах нет страха перед походом, перед опасной сечей, из которой вернутся не все.

Он ждёт от меня обычного холодного кивка. Ждёт, что я отвернусь, как делала всегда.

Но я не отворачиваюсь. Сердце сжимается от того самого дурного предчувствия, и я, повинуясь внезапному порыву, сама делаю шаг вперёд. Протягиваю руку и касаюсь холодного железа на груди мужа. Поднимаю глаза, отчаянно стараясь удержать внутри слёзы.

— Вернись, — шепчу я, и срывающийся голос удивляет меня саму. В нём нет прежней злости, привычного холода. Только отчаянная мольба женщины, которая вдруг осознала, что нуждается в присутствии мужчины. Этого мужчины, рядом с собой.

Если мой муж, моё бесстрашное чудовище не вернётся, мир окончательно рухнет в темноту.

— Просто вернись, Яробор... просто вернись живым.

Муж замирает. Мои слова застают его врасплох. Огромная ладонь накрывает мои пальцы, прижимая их к своему нагруднику, и даже сквозь металл я чувствую, как под моей ладонью бешено стучит его сердце.