Ратибор делает шаг вперёд, увлекая меня за собой к самой воде, где между корнями ясеней ещё дрожит едва уловимая дымка.

— Водяницы любят чистую воду, а моховики берегут покой этих деревьев. Они не причинят зла. Смотри, они уже и забыли про нас.

Ратибор кивает в сторону ручья. В тот же миг приходит понимание, что магия этого места — не опасная ловушка, а естественная жизнь заповедного леса, скрытая от чужих глаз. Чувствую, как страх сменяется благоговейным трепетом, и лес вокруг перестаёт казаться чужим и пугающим.

Мой спутник опускается на колено у воды и жестом приглашает меня сесть рядом на мягкий мох. Над нашими головами в густых кронах ясеней раздаётся шум ветра, хотя на самой поляне царит полное безветрие.

— Слышишь? — тихо спрашивает Ратибор, подняв глаза к танцующей листве. — Это один из сыновей Стрибога, пролетает высоко над нами. В народе говорят, что он — дух стремительного ветра и хозяин бурь. Но здесь, в старых лесах, он усмиряет свой нрав.

Сокол касается пальцами прозрачной воды ручья.

— Старики сказывают, что именно сын Стрибога когда-то принёс в своих ладонях семена этих ясеней. Посадил их здесь, чтобы они стали опорой для неба. А из его дыхания, коснувшегося земли, забил этот ручей. Поэтому вода здесь никогда не замерзает, а деревья помнят времена, когда первые соколы беззаботно парили в небе, не ведая алчности, не желая злата и почестей.

Поднимаю голову, вслушиваясь в мерный гул в вышине. Теперь этот звук кажется мне завораживающим — в нём слышится древняя колыбельная, оберегающая и лес, и ручей, и крошечных духов, скрытых в тени.

— Пей, Леля, — голос Ратибора приводит в чувство.

Опускаюсь к воде, зачерпываю горстью прохладную воду, пробую на вкус. Она необычная, не такая, как в моём мире. Ледяная, с привкусом железа, но сейчас мне это даже нравится.

Ратибор тоже пьёт, смывает кровь со щеки, поднимается и протягивает руку, помогая мне встать.

— Пойдём, — негромко говорит он. — Ужин почти готов.

Возвращаемся на поляну к своей стоянке, где между камней уютно потрескивает догорающий костёр.

Запах дыма ощущается теперь чем-то приятным, а желудок сжимает от голода, при одной мысли, что там, в самом сердце золотистых углей, уже доходит до готовности мясо.

Устраиваюсь на своём месте, протягиваю ладони к теплу, исходящему от углей. Ратибор в это время ловко ворошит костёр прутиком, проверяя готовность ужина.

Над лесом сгущаются сумерки, и теперь только круг света от углей отделяет нас от затаившегося в чаще волшебства. И это так волнительно.

Костёр прогорел и потух, оставив лишь лёгкий запах дыма, разлитый в ночном воздухе. В лесу воцарилась та вязкая, тяжёлая тишина, которая обычно предшествует самому глухому времени, когда оживают ночные духи.

Сна нет ни в одном глазу. Сижу, привалившись спиной к корявому пню на краю поляны, и не свожу глаз с девчонки, свернувшейся клубком у меня под боком. Она давно уж спит, укрытая моим плащом, и этот кусок грубой шерсти, пропитанный запахом пота и птичьих перьев, сейчас кажется мне дороже самого тонкого полотна. Потому лишь, что он касается её кожи.

Моё тело в тех местах, где оно соприкасается с телом Лели, горит огнём. Чёртова кожа пульсирует, словно я приложился к мечу, раскалённому в кузнечном горне. И это сбивает с толку. Так быть не должно.

Я прошёл суровую школу. Соколов ещё детьми отрывают от юбок матерей, чтобы обучить воинскому искусству.

В наши головы долго вбивали, что плотью можно управлять, усмирять, лишая власти. Нас били, пока мы не переставали чувствовать боль. Нас морили голодом, пока желудок не превращался в сухой узел. Мы спали голышом на сырой земле, оставались одни в лесу, выживали, как умели, учились справляться со страхами.

Я думал, верил, что забыл о чувствах. Что моя плоть — холодная, мёртвая сталь.

Тяжёлый вздох распирает грудь. Прав был Яробор, когда говорил, что я пытаю судьбу. Воинов соколов невозможно сломить. Лютые пытки мы примем не дрогнув с достоинством. А вот прикосновения тонких пальцев…

Задушенный стон вырывается из горла, но я давлю его и отвожу взгляд. Только надолго меня не хватает. Сам не замечаю, как вновь начинаю разглядывать нежные черты, волосы, золотым ковром, окутавшие нежные плечи.

Смотрю на девичье лицо, бледное в свете луны, и внутри меня закипает странная, пугающая ярость. Я злюсь на неё за то, что она такая хрупкая. За то, что она пахнет не дымом, а чем-то цветочным, нежным, совершенно невозможным в нашем грубом мире.

Прикрываю глаза. Слушаю, как она дышит. Нет, нельзя продолжать эту пытку. Нужно было сразу отнести её в город, а не брести по тропе, любуясь на стройную фигурку и длинные волосы.

Завтра же на рассвете обернусь соколом, подхвачу её и донесу по воздуху за считаные часы.

Мой долг вывести Лелю из леса. Отдать тому, кто захочет взять в жены. А золото… золото оставлю в княжеской казне. Мне оно ни к чему. Потом вернусь в лес, и здесь в тишине, забуду о ней навсегда.

Лунный луч касается светловолосой макушки, и я, как заворожённый, слежу за ним, не в силах отвести взгляд. Ловлю себя на предательской мысли, что хочу притянуть Лелю ближе, сжать в объятиях, поправить прядь волос, упавшую ей на лоб.

Тяжёлый вздох распирает грудь. Нет, я хочу не просто коснуться, не просто обнять. Я хочу защитить. Закрыть собой от этого ветра, от этого леса, от самой судьбы.

Что это? Похоть иль глупость? Быть может. Но чудится мне, это нечто гораздо опаснее. Непрошеные чувства просачивается под мой стальной панцирь, под кожу, в самую кровь. Это то, чего я всегда боялся, от чего бежал, выбрав участь стража. Она, эта девчонка делает меня слабым.

Вновь отворачиваюсь, с пристальным вниманием впиваясь взглядом в тёмные деревья, окружающие поляну.

Если я коснусь Лели сейчас, боюсь, что вся моя стальная выдержка просто рассыплется в прах.

Кладу руку на рукоять меча. Металл привычно холодит кожу, возвращая в реальность. Завтра я избавлюсь от неё навсегда.

Но сегодня... сегодня я позволю себе эту мимолётную слабость: просто смотреть на неё и чувствовать, как внутри меня, под слоями шрамов и многолетнего льда, медленно и мучительно рождается нечто горячее, яростное и кипучее.

Тьма вокруг нас с каждым часом сгущается, становится плотной, живой. Лунный свет пробивался сквозь корявые ветви деревьев, превращая тени в причудливых чудовищ.

Слышу, как в зарослях папоротника копошится мелкая лесная нечисть. Из оврага доносится прерывистый хохот лешака, похожий на скрип старого дерева. Старый, замшелый, как пень, хозяина этой чащи, проснулся и теперь ищет, над кем покуражиться. Но со мной не станет связываться даже он.

Вижу, как между деревьями мелькают бледные огни, что выползли из болота на ночную охоту: высматривать добычу среди живых.

Треск сучьев, хруст валежника, возня в кустах. Мне привычны этот шёпот и шорохи. Здесь мой дом. И меня нет врагов даже в самой глухой чаще, кишмя кишащей нечистью. Никому из живущих среди корней, под корягами, в оврагах и топи, не сравниться с силой воина сокола.

Духи леса замирают, едва наткнувшись на мой взгляд. Они даже на расстоянии чуют сталь моего меча, привыкшего купаться в крови чудовищ, чуют мою собственную ярость. Они боятся меня. Я для них — хищник покрупнее любого вурдалака.

Перехватываю поудобнее рукоять клинка, и по металлу пробегает едва заметный отблеск луны. Пусть рыщут. Пусть воют в темноте. Пока я жив, ни один лесной дух, ни одна навья тварь не посмеет даже тенью коснуться этого нежного, беззащитного цветка, спящего под моим плащом.

Улыбка помимо воли мелькает на губах. Мне не в тягость ночной дозор. Напротив, моя душа греется странным, незнакомым теплом от мысли, что покой Лели зависит только от меня. Она спит так доверчиво, так спокойно. Чувствует — я смогу её защитить. И не зря, ведь так и будет.

Я её щит. Её личный зверь, который отпугнёт остальных. И от этого осознания по телу разливается жгучая, первобытная гордость.