— Идём. Побудешь в доме, а я слетаю в город. Принесу еду и одежду для тебя. Что ещё нужно? Скажи, я достану.

Леля едва заметно улыбается.

Женщины! Только рыдала, а теперь улыбается. Непостоянный народ.

— Мыло. И что-нибудь, чтобы волосы расчесать. Можно? — просит, поглядывая на меня из-под длинных ресниц.

— Добро. Принесу. Идём.

В дом вхожу первым. Здесь живут мои родовые духи, охраняют жилище. Мысленно приказываю им принять гостью. Подчиняются, не спорят. Обещают защитить, пока меня не будет. Лишь после этого улетаю в город.

Сам себя убеждаю, что девицу нужно отмыть, приодеть, причесать. Не дело в княжий терем вести прямиком из леса. Да, сердце знает, что всё это лишь отговорки. На самом деле, белокурая ведьма уже разлила свои чары. И я, как последний юнец, всё сильнее поддаюсь им.

Возвращаюсь скоро. Приношу всё, что нужно: дорогое платье, шитое шёлком, башмаки из тонкой кожи, серебряный гребень. И еду, и питьё, и мыло. И свечи. Не сидеть же в темноте.

Качаю головой. Глупец.

На пороге останавливаюсь, как будто не решаясь войти. Сердце гулко отстукивает удары, выбивает дух из груди. Как она там? Что делает? Ждёт ли?

Понимаю, что ждёт, и кипятком обдаёт с головы до пят. Ждёт.

Вхожу в пустой зал, оглядываюсь. Вдыхаю запах пыли и тлена. Так всегда пахнет дом. Здесь никто не живёт. Лишь духи дремлют, в ожидании хозяина. Когда я переберусь сюда, всё будет по-другому. А пока уж как есть.

Острый слух ловит непривычные звуки, чуждые в этих холодных стенах. Что это? Песнь ручейка? Или колокольчик звенит тоненько?

Дышать перестаю, замираю, навострив уши. Нет, то не колокольчик и не ручей. Это Леля напевает что-то. Сердце останавливается и, оборвавшись, ухает вниз, а затем вновь взлетает, принимаясь неистово колотиться. А вслед за ним душа поднимается ввысь и парит, унося меня следом.

Ведьма, чаровница…

Не в силах противостоять колдовству, закрываю глаза, и дом на мгновение меняется. Теперь здесь пахнет не пылью, а хлебом. Исчезают сквозняки, появляется мягкий ковёр под ногами. И я чувствую нежные, тонкие руки, что заботливо убирают мои волосы, упавшие на лоб, ласково гладят.

Нет! Мотаю головой, сбрасывая морок.

— Где ты? — рявкаю резко.

Нежный голос мгновенно смолкает.

Дом вновь окутывает пыль, тлен и тишина.

Он так на меня смотрит!

Как? Не знаю, но кроме него так никто и никогда не смотрел! В глазах Ратибора нет похоти или пошлости, нет сального блеска, которые я так привыкла видеть у Суслова и ему подобных мужчин, что всегда окружали меня и мать.

Страж смотрит по-другому. Как на бесценное сокровище, как на чудо, как на нечто прекрасное и вместе с тем недоступное.

О, эти взгляды, они прожигают мне сердце насквозь, одновременно подбрасывая его к небесам! Мне кажется, он влюбился. Да-да, именно так! Моё женское чутьё просто вопит об этом, взмывает в облака и парит там, окрылённое мужским обожанием.

Но… Ратибор не хочет принимать свою влюблённость. Он борется с ней. Злится. Вижу, что злится и сдерживает изо всех сил желание прикоснуться. Вот только глаза выдают. Они загораются, стоит ему бросить мимолётный взгляд в мою сторону.

А я пылаю рядом с ним, замираю от предвкушения, вспыхиваю спичкой и сгораю дотла.

В доме пусто и прохладно. Сквозняки свободно гуляют по пыльным коридорам, ползут по просторным, необжитым комнатам.

Мебели почти нет, а та, что есть: грубая, тёмная, деревянная. Зато есть вода. Удивительно, но в этом неприглядном на первый взгляд месте, я обнаружила подобие ванной комнаты, правда, с холодной водой.

Я успела побродить здесь и всё рассмотреть, пока Ратибор был в городе.

Интересно, он сказал, что моё место здесь… Это значит с ним, в этом доме? При мысли о таком варианте развития событий сердце взволнованно подпрыгивает и грохочет как бешеное, сбиваясь с ритма.

Но если так, если с ним, зачем тогда он борется с собой? Почему боится лишний раз прикоснуться?

Ох, всё так сложно! Я и сама не пойму, в чём здесь дело. А Ратибор ничего не объясняет.

Но мне дарит надежду тот факт, что страж не отнёс меня на базар или во дворец, или куда он там собирался, чтобы отыскать мне мужа.

Что ответили духи? Может быть, нужно просто подождать до следующего полнолуния? Ну нет… он же ясно сказал: твоё место здесь.

Что же, если рядом с ним, может, даже неплохо… всё лучше, чем с Сусловым, уж это точно.

Улыбка сама собой появляется на губах. Какая же я глупая! Похоже, сама влюбилась, вот и бросаюсь из крайности в крайность: то рыдаю, то пою, то смеюсь без причины. Как всё сложно! Но как волнительно при этом, как захватывающе и приятно!

Ратибор принёс еду. Серый хлеб, с непривычным кисловатым вкусом, мясо, овощи, пирожки.

А ещё новую одежду и обувь для меня. Как ни странно, всё это подошло по размеру. Хотя платье, должно быть, подошло бы на любую фигуру, настолько оно просторное и длинное.

И мыло принёс, и гребень. И даже согрел воду, чтобы я могла помыться и переодеться. Волосы, правда, после мытья простым мылом стали жёсткими и путались больше обычного. Но после того как я тщательно их расчесала, заблестели совсем как после использования маски или бальзама.

Когда выхожу из купальни, вижу, что комнаты преобразились. Пыль исчезла, а запах затхлости сменился на аромат скошенной травы и цветов, что свободно проникает сквозь распахнутые окна.

Целенаправленно шагаю в единственную комнату, где есть хоть какая-то мебель. Интуиция меня не подводит — Ратибор именно там. Сидит на широком подоконнике распахнутого настежь окна и смотрит вдаль. На лице задумчивое выражение. Вспоминаю, как золотые знаки выступили на его коже. Интересно, что это было?

Стоит мне войти, как Ратибор оборачивается в мою сторону. Он живо натягивает привычную маску безразличия, но в этот момент и он, и я, отчётливо понимаем — она ему больше не по размеру. Нет в его облике безразличия и притворяться теперь не получится.

— Кто убрал в доме? — спрашиваю, подходя ближе.

— Помощники, — коротко бросает в ответ.

Не задаю новых вопросов, по сути, мне всё равно, что это за помощники и откуда они взялись. В любом случае, если я останусь в этом доме, то скоро узнаю.

Сейчас мне не хочется говорить про уборку. Мне хочется узнать больше о нём.

— Скажи, а эти знаки… на твоей коже, ну там возле дуба, — с запинкой подбираю слова.

— Ты видела их? — Ратибор взволнованно вскидывает голову.

— Да, — киваю.

— Странно… но, впрочем… духам виднее, — бормочет, опуская взгляд.

— Что это были за знаки? — не отстаю, почему-то мне важно узнать.

— Это символы жречества. Я стал жрецом нашего покровителя — отца ветров Стрибога.

На секунду забываю, как дышать. То есть… Если он стал жрецом, значит, больше не страж! Значит, не обязан хранить обет безбрачия. Может быть, именно поэтому принёс меня в свой дом, а не во дворец?

Надежда и предвкушение чего-то чудесного становятся ярче, растут и ширятся. Теперь они распирают грудь, мешая дышать. Но мне нравится это, так непривычно и вместе с тем трепетно.

— И что должен делать жрец? — пытаются отвлечься разговором.

— Говорить с богами. Передавать их волю. Следить, что законы исполнялись.

Ратибор встаёт с подоконника и подходит к столу. Замечаю, что плечи его поникли, руки безвольно свисают вдоль тела, голова опущена. Он не производит впечатление человека, довольного своим новым статусом. Скорее наоборот.

Наверное, переживает. Быть жрецом — ведь большая ответственность. Его можно понять.

Иду следом за ним. И поколебавшись всего мгновение, кладу ладонь на плечо.

Ратибор резко оборачивается. Взгляд его, загоревшийся янтарным огнём, лихорадочно скользит по моему лицу.

Отмечаю про себя, что он совсем молодой. Если не хмурится, то и вовсе выглядит мальчишкой. И так красив… грубоватой и оттого ещё более притягательной красотой.