Я сглотнула комок, вставший в горле, чувствуя, как по всему моему телу разливается леденящий, парализующий ужас. Выходит, я сама, своим простым существованием здесь и сейчас, подписываю смертный приговор не только себе, но и этому странному дому, и всему миру за его стенами?

— Что же нам делать? — прошептала я, глядя на его длинные, изящные пальцы, все еще лежащие на раскаленной подвеске.

— Есть... одна возможность, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность, что было для него совершенно несвойственно. — Не гарантия. Не панацея. Лишь отчаянная, почти безумная попытка, шанс которой ничтожно мал. Я не решался о ней говорить, опасаясь... напрасно обнадежить.

— Говори, — потребовала я, чувствуя, как в груди загорается крошечная, но упрямая искра. — Я должна знать все варианты. Даже самые безнадежные.

— Мы можем попробовать... обратиться к ним.

Я отшатнулась, как от удара током, не веря своим ушам.

— Обратиться к Пожирателям? Ты окончательно сошел с ума?!

— Не к ним самим, не к их бесчисленным теневым воплощениям, — быстро, почти торопливо поправился он. — К их... источнику. К той изначальной Пустоте, что их породила. Лиана была убеждена, что это невозможно. Что мы имеем дело с абсолютным, неумолимым злом. Но что, если она ошиблась? Что, если эта Пустота — не враг, а просто... иная, чуждая нам форма существования? Слепая, голодная, неразумная, но не испорченная и не злобная по своей сути? Если мы сможем до нее достучаться, если сможем понять механизм ее голода... возможно, мы сумеем договориться. Предложить ей иную, альтернативную пищу.

Зал Зеркал встретил нас ледяным, безмолвным дыханием. Десятки огромных зеркал в массивных, темных рамах стояли вдоль стен, опираясь на резные ножки, их поверхности были темными и непроницаемыми, словно черные, застывшие воды глухого лесного озера в безлунную ночь. Воздух здесь был густым, наэлектризованным ожиданием, от него слегка звенело в ушах и по коже бегали мурашки.

Мы с Ариманом стояли в центре зала, на круглом инкрустированном полу, лицом к лицу. Рядом с нами на низком дубовом столике лежала раскрытая старая книга в потрескавшемся кожаном переплете — то самое руководство по ритуалу слияния, которое миссис Гловер с огромным трудом отыскала в самых потаенных, запыленных уголках необъятной библиотеки Блэквуда. Сама экономка стояла поодаль, у двери, ее обычно абсолютно невозмутимое лицо было непривычно серьезным и сосредоточенным, а пальцы судорожно сжимали край передника. В самом темном углу зала, приняв форму огромной, величественной совы с громадными, сияющими глазами из жидкого дыма, неподвижно сидел Элриан. Он был нашим стражем, нашим дозорным на случай, если что-то пойдет не так, если ритуал привлечет не только внимание Пустоты, но и нечто более... осязаемое.

— Ты все еще уверена в своем решении? — тихо, почти беззвучно спросил Ариман. Его рука сжимала мою, и я чувствовала легкую, едва уловимую дрожь в его длинных, холодных пальцах. Это была не боязнь, а скорее колоссальное внутреннее напряжение, предвкушение прыжка в бездну.

— Нет, — так же тихо ответила я, чувствуя, как собственное сердце бешено колотится где-то в районе горла. — Я не уверена вообще. Но я знаю, что другого выхода у нас с тобой просто нет. Так что давай сделаем это.

Я была одета в простое, но невероятно элегантное платье из темно-синего бархата, которое нашла на дне одного из огромных сундуков в своей гардеробной. Оно было немного великовато, но сидело удивительно хорошо, словно было сшито именно для меня. На шее по-прежнему висела та самая амбровая подвеска, но теперь она была на удивление прохладной. Ариман объяснил, что я инстинктивно, на подсознательном уровне, блокирую ее исходящую энергию, интуитивно готовясь к предстоящему ритуалу и пытаясь сделать нас как можно менее заметными.

Мы начали. Не с громких заклинаний или сложных магических пассов, а с тишины. Глубокой, полной, звенящей тишины. Мы стояли, не двигаясь, глядя прямо друг другу в глаза, и я позволяла его сознанию, его воле, его самой сути медленно, но неуклонно входить в мое сознание. Это было похоже на наши предыдущие упражнения у Сердца Блэквуда, но в тысячу раз более интенсивные и глубокие. Я чувствовала, как его воспоминания — древние, причудливые, совершенно непохожие на мои — широкой, мощной рекой текут ко мне, заполняя все уголки моего разума. Я видела Элириум не как картинку в книге, а как живое, объемное ощущение — я чувствовала тепло двух солнц на своей коже, слышала мелодичное пение кристаллических рек на рассвете, ощущала головокружительную легкость парящих в облаках городов. И я чувствовала его боль — острую, как удар ножа, боль от потери всего этого. Его несгибаемую верность. Его горькое, трехсотлетнее одиночество.

А потом настала моя очередь. Я открыла ему себя. Не приукрашенную, не ту, какой мне хотелось бы казаться, а всю, до самого дна. Я не просто рассказывала, я позволила ему ПРОЧУВСТВОВАТЬ самые унизительные, самые болезненные моменты моей жизни. Тот день, когда начальник в очередной раз назвал меня Эммой, и я увидела в глазах коллег смесь жалости и презрения. Ту ночь, когда мой парень, тот самый, что говорил, что я «не сияю», упаковал свои вещи и ушел, хлопнув дверью, а я сидела на полу в пустой квартире и не могла вымолвить ни слова, чувствуя себя абсолютно разбитой и никому не нужной. Давящее, постоянное ощущение собственной незначительности, серости, будто я — всего лишь блеклый фон для яркой жизни других людей, которое преследовало меня с самого детства. Я не старалась выглядеть сильной или достойной. Я показала ему всю свою обыденность, всю свою человеческую, неприглядную хрупкость.

И случилось невероятное. Вместо отторжения, его сущность мягко, но тепло обняла мою. Как полное, безоговорочное понимание и принятие. Он принял мою боль, мой страх, мои слезы, всю мою неказистую, испуганную человеческую суть. И в этот самый момент, в самой глубине нашего соединенного сознания, что-то щелкнуло. Словно последний замок на двери, которую мы пытались открыть, наконец поддался.

И тогда зеркала вокруг нас вспыхнули.

Не отражением пламени из камина или дневного света — они вспыхнули изнутри, ровным, холодным, серебристым сиянием. В их темных, зеркальных глубинах заплясали, заструились сложные, переплетающиеся узоры — это были не звездные карты и не схемы энергетических потоков, а нечто гораздо более личное, более интимное. Я видела их совершенно четко — яркую, серебристую, мощную нить его жизни и более тусклую, тонкую, но невероятно упругую и живую нить моей собственной. Они сплетались, обвивались друг вокруг друга, создавая новый, невиданный, невероятно сложный и прекрасный узор — узор нашего союза.

— Продолжай, — прошептал Ариман, и его голос звучал уже по-другому — в нем были и его привычные, бархатные ноты, и что-то новое, что-то от меня, от моего тембра, от моего дыхания. — Мы почти... мы почти у цели...

Воздух в Зале Зеркал гудел, как натянутая струна, готовясь лопнуть от напряжения. Десятки зеркал отражали не наши фигуры, а сплетающиеся клубки света — золотого, исходящего от Аримана, и серебристого, что рождался во мне. Эти светящиеся нити переплетались все плотнее, создавая в центре зала сияющую сферу, внутри которой уже угадывались очертания чего-то нового, небывалого.

Туман в Западном крыле был особенным — густым, тяжелым, пахнущим остывшим пеплом. Я стояла перед зеркалом, которое миссис Гловер называла Зеркалом Истины, и не решалась сделать шаг. Ариман молчал рядом, его теневая форма казалась более плотной и сосредоточенной, чем обычно.

— Они не те, кем кажутся, — наконец произнес он, глядя на темную поверхность стекла. — Легенды врут. Или не договаривают.

Я провела пальцем по холодной раме, украшенной потускневшими рунами. Зеркало не отражало нас — вместо этого в его глубине колыхались серые тени, бесформенные и беспокойные.