Я чувствовал каждую потерю как физическую боль. Каждый угасший источник магии был как вырванный кусок души. Я пытался бороться, направляя последние силы в ослабевшие места, но это было как пытаться заткнуть пальцами трещины в дамбе, готовой рухнуть под напором океана.

И тогда пришла она. Лиана. Величайшая из моих детей. Я чувствовал ее решимость, ее боль, ее любовь ко мне. Она нашла способ не победить Тьму — это было невозможно — а запереть ее. Вместе со мной. Ее жертва была подобна вспышке сверхновой — ослепительной, прекрасной и смертельной. Она вплела саму себя в основу реальности, создав Печать, которая на триста лет сковала и Тьму, и меня.

С тех пор я сплю. Вернее, не сплю — я замер. Время остановилось. Мои реки застыли в вечном потоке. Мои города застыли в падении. Мои люди... они стали тенями, призраками в машине, что больше не работает. Я чувствую их — Элриана, других — их сознание тлеет в саркофагах из света, как последние угольки в остывающем камине. Они видят сны. Сны о том, что было. А я вижу сны вместе с ними.

Иногда, сквозь толщу Печати, до меня доносятся отголоски другого мира — того, что снаружи. Я чувствую его грубую, примитивную, но такую живую энергию. И я чувствую... ее. Дитя Лианы. Ее кровь. Она как далекая музыка, как знакомый голос, который я не могу расслышать, но который заставляет мое застывшее Сердце биться чуть быстрее.

Я жду. Я жду уже так долго, что время потеряло смысл. Но теперь... теперь что-то меняется. Печать трещит. Тьма шевелится за своей преградой, и ее голод стал еще острее. А та, девочка с кровью Лианы... она стала ближе. Она сейчас в Блэквуде, в том месте, что когда-то было моим окном в другие миры.

Что она сделает? Придет ли завершить начатое? Или... или принесет что-то новое? Что-то, чего я не могу представить, потому что за триста лет забыл, что такое новое.

Я посылаю ей образы. Обрывки воспоминаний. Красоту двух солнц. Пение кристальных рек. Я показываю ей, что было. Я показываю ей, что потеряно. Я молюсь — если у мира могут быть молитвы — чтобы она поняла. Чтобы она не испугалась. Чтобы у нее хватило смелости не просто закрыть дверь, а открыть окно.

Потому что я устал. Устал от этой вечной паузы. Устал от тишины. Устал наблюдать, как моя душа медленно угасает. Лучше конец, чем это бесконечное, мучительное ожидание.

Но в глубине того, что когда-то было моей душой, теплится искра. Искра надежды. Та самая, что когда-то зажгли во мне Строители. Может быть... может быть, она сможет разжечь ее снова.

Я чувствую ее шаги по моим застывшим равнинам. Каждое ее прикосновение к окаменевшим деревьям отзывается во мне легкой дрожью, как струна, к которой прикоснулись после веков молчания. Она смотрит на мои города, и в ее душе я вижу не ужас, а печаль. Глубокую, щемящую печаль. И что-то еще... понимание?

Она видит не просто разрушение. Она видит боль. Она чувствует мою боль.

Это так странно. За триста лет одиночества я забыл, что такое сочувствие. Строители любили меня, но они были частью меня. Они не могли посмотреть на меня со стороны. А она... она из другого мира. Из мира, где магии почти нет. И ее человечность, ее уязвимость — это ключ. Ключ, которого у Лианы не было.

Она приближается к моему Сердцу. К тому самому источнику, что Лиана сохранила ценой своей жизни. Оно бьется неровно, слабо, готовое угаснуть в любой момент. Я чувствую ее страх. Она боится не за себя. Она боится сделать ошибку. Боится не оправдать надежд. Эту боязнь я знаю хорошо — я чувствовал ее в тысячах своих детей, когда они впервые пробовали творить магию.

И я делаю свой выбор. Я отдаю себя в ее руки. Не как раб или слуга. А как отец, доверяющий свое дитя. Я устал бороться. Устал сохранять. Я готов рискнуть. Готов умереть, если нужно. Лишь бы не продолжать это вечное, бессмысленное ожидание в застывшем времени.

Я направляю к ней последние искры своей воли. Не приказ. Не просьбу. Приглашение. Идти дальше. Вместе.

И где-то в глубине, под толщей льда и камня, мое застывшее Сердце делает первый, настоящий удар.

Туман наступал. Он полз из леса густыми молочными волнами, обволакивая шпили Блэквуда, забиваясь в щели между древними камнями, пока весь мир за окнами не превратился в одно сплошное, неподвижное, серое полотно. Воздух в поместье стал тяжелым и влажным, им было трудно дышать, а на языке стоял странный металлический привкус, будто где-то совсем близко били в набат, но звук застыл в воздухе, не в силах пробиться сквозь эту неестественную, гнетущую пелену.

Я стояла у высокого арочного окна в своей комнате, вцепившись пальцами в холодный каменный подоконник, и смотрела, как последние остатки осеннего леса — багряные клены, золотистые березы — медленно тонут в безликой мгле. За моей спиной, у пылающего камина, неподвижно застыл Ариман. Его молчание в последние дни было красноречивее любых слов — оно висело в комнате плотным, напряженным клубком, опутывая меня невидимыми нитями тревоги.

— Они проверяют границы, — наконец произнес он, и его голос, обычно такой ровный и уверенный, прозвучал приглушенно, с непривычной, почти человеческой усталостью. — Печать еще держится, но... она стала тоньше. Напоминает лед на озере в самом конце зимы — вроде бы цел, но уже покрылся сетью трещин и издает тревожный хруст под ногами. Они чувствуют эту хрупкость.

Я медленно обернулась, чтобы посмотреть на него. В колеблющемся свете огня его лицо казалось высеченным из бледного мрамора, а в глазах — тех самых, цвета потускневшего старого золота — плескались тревожные, неспокойные отсветы.

— Кто «они», Ариман? — спросила я тихо, почти шепотом. — Пожиратели? Ты до сих пор не сказал мне, что они из себя представляют на самом деле. Это демоны? Призраки? Чудовища из детских сказок?

Он медленно, тяжело покачал головой, его взгляд скользнул по знакомому портрету Лианы, висевшему на стене напротив.

— Они не «что», Алиса. Они — «ничто». Абсолютное. Воплощенный голод, обретший форму. Вернее, форму отсутствия. У них нет собственного облика, но они могут принимать любой — чаще всего тот, что вызывает в нас самый глубокий, самый животный страх. Они — тени, отбрасываемые самой пустотой, что зияет между мирами. Эхо вечного холода и небытия.

Он сделал паузу, склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному моему слуху.

— Позавчера Элриан видел одного из них в дальнем конце библиотеки. Он принял облик его маленькой дочери, погибшей во время Падения. Девчушка звала его за собой... в никуда. В ту самую Пустоту.

По моей спине пробежал леденящий холодок. Я вспомнила тот тихий, надрывный плач, который слышала прошлой ночью, доносящийся из заброшенного Западного крыла. Теперь он обрел новое, жуткое значение.

— Почему они только сейчас проявляют такую активность? — не отступала я. — Ты же сам говорил, что Печать исправно держалась триста лет.

— Потому что ты здесь, — его ответ прозвучал сухо и безапелляционно, как приговор. — Твоя кровь, кровь Лианы... она для них как яркий маяк в кромешной тьме. Как сладкий, дразнящий запах для изголодавшегося зверя. Твое пробуждающееся наследие создает... резонанс в ткани реальности. Оно одновременно является и ключом к нашему спасению, и сигналом для нашего полного уничтожения. Ирония судьбы, не правда ли?

Он сделал шаг ко мне, и его теневая форма на мгновение обрела удивительно четкие, почти материальные очертания. Он поднял руку и осторожно, почти с благоговением, коснулся амбровой подвески, лежавшей на моей шее. Камень, обычно прохладный, был теперь горячим, почти обжигающим.

— Эта подвеска... она не просто память о твоей матери. Это концентратор. Маленькое, личное Сердце Блэквуда, если угодно. Все эти годы он помогал скрывать тебя, маскируя твою истинную сущность под обычную, ничем не примечательную человеческую ауру. Но теперь, когда твои силы начинают пробуждаться, он перестает справляться со своей задачей. Он начинает светиться в ином спектре, привлекая внимание всего, что жаждет этой энергии.