Он не улыбнулся, не кивнул, не предложил помочь с моей убогой сумкой. Он просто отступил на шаг, пропуская меня во внутреннее пространство, и его движение было столь плавным и бесшумным, что казалось неестественным.

Холл, в который я вошла, был огромным, подобным залу в древнем соборе; каменный пол был холодным даже сквозь подошвы моих ботинок, а готические своды потолка терялись в сумраке где-то на головокружительной высоте. Воздух здесь был совершенно неподвижным, холодным и пах стариной, пылью и тайной.

- Миссис Гловер покажет тебе твои комнаты, - голос Аримана снова раздался позади меня, заставив вздрогнуть. - Отдохни с дороги. Ужин будет подан в восемь.

Не дав мне возможности что-либо ответить, он развернулся и растворился в одном из многочисленных арочных проемов, его шаги не издавали ни малейшего звука, будто он был не более чем миражом. Я осталась стоять после зала одна, сжимая в потной ладони ручку своей дешевой сумки, чувствуя себя абсолютно потерянной, чужой и нелепой в этом величественном и безмолвном месте.

Вскоре по широкой лестнице, чьи ступени скрипели под ее весом, спустилась пожилая, прямая как жердь женщина в строгом темно-сером платье, с лицом, испещренным морщинами, и волосами, заправленными в пучок.

- Я миссис Гловер, экономка этого дома. Прошу, следуйте за мной, - ее голос был сухим и безличным, как скрип пергамента.

Моя комната оказалась огромной, с высоченным потолком, на котором поблескивала потускневшая лепнина, и с камином, в котором уже потрескивали дрова, отбрасывая на стены танцующие тени. И на стене, прямо напротив кровати с балдахином, висел портрет. На нем была изображена молодая женщина в старинном платье цвета морской волны, с высоко убранными волосами, и у нее… у нее были мои глаза. Тот же разрез, тот же оттенок карего, та же глубина.

- Кто это? - выдохнула я, не в силах отвести взгляд от этого тревожного сходства.

- Леди Лианна, - ответила миссис Гловер, и в ее голосе на мгновение мелькнула тень чего-то, что можно было принять за печаль. - Первая невеста Аримана.

С этими словами она вышла, закрыв за собой тяжелую дверь, и оставила меня наедине с портретом, потрескивающим огнем и нарастающей, холодной волной паники, подступающей к самому горлу. Что я, в своем отчаянии, наделала? Я продала себя, свою свободу, свое будущее незнакомому, пугающе прекрасному существу в обмен на избавление от проблем. И теперь я оказалась в ловушке в этом странном, живущем своей жизнью доме, в окружении призраков прошлого, которое, казалось, протягивает ко мне свои холодные пальцы.

Я наблюдал за ней, используя тени как продолжение своего восприятия; они струились по углам ее комнаты, впитывая каждую эмоцию, каждое движение. Она сидела на краю огромной кровати, сжав руки в беспомощные кулаки, и ее лицо было живой картой внутренней бури: страх боролся в нем с гневом, растерянность смешивалась с любопытством, а в глубине глаз, тех самых, что так напоминали Лианины, плелась тонкая паутина отчаяния. Она была так невероятно… живая. Так хрупко-человечная. И в этой своей хрупкости, в этой эмоциональной буре, она была абсолютно не похожа на свою великую предшественницу.

Лиана никогда не позволяла себе сомневаться; она никогда не выказывала страха. Она была полна уверенности в своей силе, в своем праве изменять миры, и эта сама уверенность, эта гордыня, в конечном счете, и привела ее к гибели, к тому акту жертвенности, что на века запечатал врата и погрузил мой народ в летаргический сон.

Алиса же была иной. Ее сила, если она и существовала, дремала глубоко внутри, под слоями житейской неуверенности, социальных шишек и синяков. И в этой своей незащищенности, в этой уязвимости, таился неведомый мне потенциал, семя чего-то нового, чего-то, чего не было у Лианы.

- Ну что же, - прошептал я теням, и они заволновались в ответ, передавая мое беспокойство. - Она не то, чего мы ожидали. В ней нет ни капли ее величия.

- Возможно, именно в этом и заключается ее преимущество, - послышался голос Элриана, возникающий из самой гущи мрака. - Лиана смотрела на магию как на свое неотъемлемое право, как на инструмент для переустройства вселенной по своей воле. А эта… я чувствую, что она смотрела бы на нее как на чудо. А чудеса, Ариман, порой куда могущественнее простой силы.

На ужин она спустилась в той же простой, будничной одежде, в которой и приехала - потертые джинсы и простой серый свитер, и в этой своей обыденности она казалась еще более чужеродной в помпезной столовой с ее длинным дубовым столом, способным вместить два десятка гостей. Она села на единственный накрытый стул, перед единственной тарелкой, и устремила на меня свой прямой, испытующий взгляд.

- Вы не присоединитесь? Вы не едите? - спросила она, и в ее голосе слышалось не столько любопытство, сколько вызов.

- Я питаюсь иначе, - ответил я, оставаясь в тени арочного проема, наблюдая, как огонь в камине отражается в ее глазах.

- Тенями? - в ее тоне прозвучала едва уловимая, горьковатая насмешка, защитная реакция загнанного в угол зверька.

- Энергией этого места. Его памятью. Его камнями. Этого мне пока достаточно, - объяснил я, не видя смысла лгать.

Она медленно покачала головой, и ее черные волны скользнули по плечам.

- Я не понимаю. Ничего не понимаю. Почему я? Почему именно я? Почему вы заплатили за меня такие невообразимые деньги? Я самый обычный, среднестатистический экономист, не модель, не наследница знатного рода, не гений. Во мне нет ничего особенного.

- В тебе есть нечто гораздо большее, Алиса, - сказал я, и мои слова прозвучали тише, но, кажется, достигли цели. - Ты просто еще не научилась это видеть. Не научилась смотреть в нужную глубину.

Она фыркнула, но этот звук уже не был полон скепсиса; в нем слышалась усталость, и она отодвинула от себя почти нетронутую тарелку с изысканным блюдом.

- Моя тетя Ирина постоянно твердит, что я не от мира сего, что витаю в облаках. Мой начальник не мог запомнить мое имя, будто в нем не было ничего, что цепляло бы память. Мой бывший парень ушел к девушке, которая, по его словам, «светится изнутри». Если во мне и есть что-то особенное, так это мое феноменальное умение быть невидимой, серой, незаметной.

- Именно это, - сказал я, сделав шаг из тени, и ее глаза расширились, - именно эта твоя «невидимость» и является не недостатком, а самым ценным даром. Чтобы видеть сквозь миры, нужно сначала научиться быть незаметным для них. Чтобы слышать шепот камней, нужно уметь молчать.

Три дня. Семьдесят два часа, наполненных гнетущей тишиной, прерываемой лишь эхом моих собственных шагов по бесконечным коридорам, тремя днями странной, незнакомой на вкус еды, что появлялась будто сама собой, и постоянным, неослабевающим ощущением, что за мной наблюдают - не просто смотрят, а изучают, словно редкий, непонятный экспонат в музее. Я пыталась найти выход, просто уйти, вернуться к той жизни, от которой бежала, но Блэквуд оказался ловким и коварным лабиринтом; я уходила из одной двери и, пройдя по длинному коридору, оказывалась перед той же самой, с которой начинала, будто пространство здесь было закольцовано само на себя.

А сегодня утром я проснулась не от звука, а от света. Теплого, медового, янтарного свечения, что исходило от моей амбровой подвески и заполняло всю спальню, отгоняя привычные утренние тени. Когда я, затаив дыхание, прикоснулась к камню, он был почти горячим, и в мою голову, словно внезапный паводок, хлынули образы, яркие и хаотичные: я видела существ из света и воздуха, парящих в небесах, я видела величественные города, выстроенные из белого, сияющего камня, пронзающего лазурное небо, я видела два солнца - одно золотое и теплое, другое серебристо-холодное, - медленно скользящих навстречу друг другу.

Я сбежала вниз по лестнице, не думая о приличиях, и ворвалась в библиотеку, где застала Аримана стоящим у высокого окна и смотрящим в вечный, неподвижный туман за стеклом.