После его ухода в комнате воцарилась гробовая, давящая тишина, куда более громкая, чем любой крик. Ариман опустился в кресло, сжимая виски пальцами, его плечи снова ссутулились под невыносимой тяжестью. — Они не послушают, — прошептал он, и в его голосе не было никакой надежды. — Они не поверят нам. Они не могут. Для их мира, для их веры, наша правда — это яд. Для них мы либо еретики, либо предатели, либо безумцы. Любой из этих вариантов оправдывает наши устранение.

— Мы должны остановить их, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, но твердым. Я чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки от осознания неизбежного. — Они не знают, что творят. Они не врачи, вскрывающие рану. Они слепцы с ножами, которые разрежут ее, даже не подозревая, что под струпом — гангрена, способная отравить все вокруг.

Они провели ритуал в Круге Забвения — древнем святилище в самых потаенных, нежилых недрах Блэквуда, месте, где когда-то медитировали первые Строители, стремящиеся постичь природу небытия. Мы узнали об этом слишком поздно, когда из глубины поместья, сквозь толщи камня и веков, донесся нарастающий, низкочастотный, звенящий гул. Он был похож не на звук, а на вибрацию, разрывающую саму ткань реальности. Стены задрожали, с картин посыпалась потрескавшаяся краска, с арочных потолков зазвенели, падая и разбиваясь, хрустальные подвески люстр. Это был звук рвущихся уз, последних опор.

Мы бросились туда, в подземелья, по лестницам, которые вибрировали под ногами как живые. Но путь нам преградила ослепительная, искрящаяся стена чистого силового поля, воздвигнутая консерваторами на подступах к святилищу. Она была не просто барьером; она была воплощением их коллективной воли — непроницаемой, догматичной, слепой. Ариман, не раздумывая, ринулся на нее, и мощный энергетический разряд, густой и тяжелый, как удар молота, отшвырнул его назад, как щепку. Он рухнул на каменные плиты, и я услышала его сдавленный стон.

Через мерцающую, переливающуюся стену света, искажающую очертания, мы видели их. Десятки теней, самых сильных и преданных из последователей Каэла, выстроились в сложный, многоуровневый геометрический круг. Их формы сияли ослепительным, яростным, почти белым светом, сливаясь в единый, ревущий поток чистой, необузданной, ничем не сдерживаемой воли. Они не просили, не взывали, не договаривались с силами, хранимыми Печатью. Они приказывали реальности, силой вырывая у нее то, что, как они слепо верили, им принадлежало по праву наследия и жертвы.

— Остановитесь! — закричал Ариман, опускаясь на колени; его лицо было искажено болью и отчаянием. Он снова ударил кулаком по барьеру, и от точки удара побежали багровые молнии. — Вы не понимаете! Печать не просто так мутировала! Она не сломана — она заражена! Вы лезете в рану грязными руками!

Но его слова, его отчаянные предупреждения тонули в оглушительном, всепоглощающем реве собираемой ими мощи. Они были глухи ко всему, кроме зова своей фанатичной веры. Каэл, стоя в самом эпицентре бури, с воздетыми к сводам руками, был похож на библейского пророка, ведущего свой народ к погибели, которую он с гордостью принимает за спасение. Его фигура была ядром этого светового смерча, и в его осанке читалась непоколебимая уверенность.

И тогда это случилось.

Их объединенная воля, подобно гигантскому, слепому тарану, обрушилась на и без того искаженную, больную, мутировавшую ткань Печати Лианы. Но вместо того, чтобы «очистить» или «восстановить» ее, грубая, невежественная сила содрала последние, едва державшиеся покровы, скрывавшие истинную, ужасающую сущность той мутации, что разъедала заклятье изнутри.

Воздух в Зале не загудел и не взревел. Он... взвыл. Это был звук, не предназначенный для человеческих ушей — звук рвущейся плоти самого мироздания, скрежет ломающихся осей бытия. Ослепительный барьер вокруг Круга Забвения лопнул, не выдержав обратного удара, и нас с Ариманом, словно ветром чудовищной силы, отбросило назад, швырнув о стены и колонны. Я ударилась спиной о каменную глыбу, и мир на мгновение уплыл в черноту, прошитую искрами адской боли.

Когда зрение прояснилось, залитое слезами и пылью, я увидела кошмар, перед которым меркли все мои прежние страхи.

Из самого центра Круга, из того места, где секунду назад стоял непоколебимый Каэл, хлынула не тьма и не привычная магия. Хлынуло абсолютное Ничто. Абсолютная Пустота. Это была не та пустота, не та тоска небытия, с которой мы пытались говорить, которую ощущали в «Тенях Лианы». Та была голодной, в ее молчании была мука, пусть и призрачная, но возможность диалога. Это же, вырвавшееся на свободу, было слепым, бездушным, всепоглощающим Уничтожением. Абсолютное анти-бытие. Оно не имело цвета, запаха, формы. Оно было дырой в реальности, через которую сочилась леденящая пустота вечного «нет».

Оно не пожирало магию, как Пожиратели. Оно стирало ее. Стирало без следа. Свет, звук, форму, память, саму возможность существования. Тени консерваторов, еще секунду назад сиявшие могучей, объединенной силой, теперь просто исчезали, не успев издать ни звука, не успев осознать происходящее. Их сущность, их вековая воля растворялась в этом Ничто, как капли воды в раскаленной добела плазме, не оставляя пара, не оставляя воспоминания.

— Бегите! — закричал Ариман, с трудом поднимаясь на ноги, его рука тянулась ко мне. Его лицо было маской ужаса, но не за себя, а за меня.

Но я не могла сдвинуться с места. Мои ноги будто вросли в каменный пол. Мой взгляд был прикован к Мастеру Каэлу. Старый воин больше не стоял. Он был на коленях, его некогда гордая, плотная теневая форма расползалась, как клочья дыма на ветру, под безжалостным, беззвучным напором вырвавшейся на свободу стихии уничтожения. И в его глазах, поднятых к нам в последний миг, я увидела не ужас, не боль, а всего лишь шок и запоздалое, страшное прозрение. Он наконец-то понял. Понял все. Понял нашу правду, понял свою ошибку, понял чудовищную суть того, с чем они так самонадеянно попытались совладать. И это знание, пришедшее за мгновение до небытия, было страшнее самой смерти.

И тогда я сделала это. Не думая, не рассчитывая, не вспоминая заклинания из древних фолиантов. Повинуясь человеческому, даже животному инстинкту, что когда-то заставил меня, заурядную офисную работницу, ответить на безумное объявление о работе в загадочном поместье. Инстинкту, который велит идти вперед, когда разум говорит бежать, который велит защищать, даже когда шансов нет.

Тишина после того, как Пустота остановилась, была оглушающей. Я стояла и смотрела в черноту, которая должна была меня уничтожить. Теперь она просто висела в воздухе — тяжелая и неподвижная. В ней не было злобы, только холодное внимание. Она изучала меня, ощупывала поданную правду, как незнакомый предмет.

Позади хрипло вздохнул Ариман. Я обернулась. Он стоял на коленях, его теневая форма дрожала и теряла очертания.

— Жива... — выдохнул он.

Рядом на полу лежал Мастер Каэл. От него осталась бледная дымка. Он смотрел на меня без прежней ненависти — только с усталым пониманием. Слишком поздно.

Пустота за моей спиной не наступала. Она ждала. Впервые она не уничтожала, а выжидала.

— Времени нет, — Ариман поднялся, его голос был сорванным. — Это ненадолго. Нужно идти к Сердцу.

Я кивнула. Адреналин отступал, сменяясь пустой усталостью. Мы вышли из Круга Забвения, оставив позади немых свидетелей нашего перемирия.

Путь к границам Элириума лежал через разрушенные коридоры Блэквуда. Казалось, само поместье содрогалось от случившегося. Стены плакали каплями сконденсированной магии, а тени припадали к полу, словно пытаясь спрятаться от нового, неведомого статуса кво.

Мы вышли через Северные врата — те самые, что когда-то были парадным входом для послов и магов. Теперь они висели на одной петле, а за ними открывалась панорама умирающего мира.