Тишина, воцарившаяся после нашего разрыва, была иного порядка, нежели тишина библиотек или уединенных залов Блэквуда. Та была насыщенной, плодотворной, полной скрытых смыслов и шепота ушедших эпох. Эта же — была мертвой. Она не питала, а истощала, высасывая из пространства все краски и звуки, оставляя после себя лишь выжженную, безвоздушную пустоту. Мы с Ариманом превратились в два одиноких спутника, вращающихся вокруг общего центра тяжести — нашей невысказанной боли и взаимных упреков, — но при этом разведенных на недосягаемое расстояние ледяным вакуумом непонимания.

Блэквуд, всегда чутко откликавшийся на внутреннее состояние своих обитателей, преобразился. Воздух в бесконечных коридорах стал густым и тягучим, им было трудно дышать, каждый вдох требовал усилия, словно легкие наполнялись не кислородом, а мелкодисперсной свинцовой пылью. Тени, обычно лениво перетекающие по стенам, теперь сбивались в беспокойные, шепчущиеся клубки, их бесформенные очертания на мгновения складывались в искаженные маски тоски и тревоги. Даже миссис Гловер, эта незыблемая скала домашнего уклада, ходила с нахмуренным, озабоченным лбом, а ее молчаливый, тяжелый взгляд, скользя по нам с Ариманом, когда мы по воле случая оказывались в одной комнате, выражал безмолвное, но оттого не менее красноречивое осуждение. Казалось, само поместье, через наше Слияние ставшее частью меня, теперь страдало от этой духовной трещины, прошедшей по самому его сердцу.

Именно в этой гнетущей, наэлектризованной атмосфере всеобщего предчувствия и появились Они. Сначала это были лишь мимолетные, неуловимые видения на самой периферии зрения — проблеск знакомого шелка цвета морской волны в зеркальной поверхности полированного стола, мелькнувшее в арочном проеме отражение с высоко убранными в сложную прическу волосами, уловившийся краем слуха шелест платья, которого никто не носил. Я списывала это на накопившуюся усталость, на напряжение, на игру расшатанных нервов и причудливого восприятия Блэквуда. Но однажды вечером, когда я сидела одна в своей комнате, уставившись на портрет Лианы, пытаясь силой воли разгадать загадку этой женщины, воздух передо мной задрожал и сгустился.

Она возникла не сразу, не материализовалась из ниоткуда, а словно проявилась на негативе, постепенно набирая плотность и ясность из самого света, исходящего от холодных магических огней в камине. Платье, точь-в-точь повторяющее портретное, прическа, каждая черта прекрасного, одухотворенного лица — все было скопировано с пугающей точностью. Но в ее глазах, этих бездонных озерах, с которых была списана копия, не было ни спокойной уверенности оригинала, ни той пронзительной печали, что я иногда угадывала в ее взгляде. Они пылали холодным, нечеловеческим, стальным огнем, а улыбка на идеально очерченных губах была столь же прекрасной, сколь и пугающей в своей абсолютной, бездушной правильности, лишенной малейшего намека на тепло или живую эмоцию.

— Дитя мое, — произнесла она, и ее голос был похож на голос Лианы, знакомый мне по отголоскам памяти Аримана, но в нем слышался металлический, шипящий призвук, словно кто-то провел смычком по натянутой струне расстроенного инструмента. — Зачем ты борешься? Зачем цепляешься за эту бренную, уродливую, тленную форму? Она — источник всей твоей боли.

Я онемела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяной холод, исходящий от видения, разливается по моим жилам, сковывая мышцы и замораживая дыхание в груди.

— Я... не твое дитя, — с трудом выдохнула я, заставляя свои оцепеневшие губы шевельнуться. — И ты — не она.

— Кровь моя течет в тебе, — ее улыбка стала шире, неестественно, пугающе широкой, обнажая слишком ровный ряд белых зубов. — А значит, и моя воля. Мои прозрения. Я видела дальше всех. Видела, что сила, что борьба, что сама жизнь — лишь оковы, надетые на дух. Истинная свобода — в отказе. В растворении. В слиянии с изначальной, великой Пустотой, что была до всего и что будет после. Стань мной. Стань частью великого Ничто, что будет существовать вечно, не зная ни боли, ни потерь, ни этой мучительной тяжести бытия.

В дверь постучали — негромко, но настойчиво, — и видение дрогнуло, его контуры поплыли, как отражение в замутившейся воде. В комнату, не дожидаясь ответа, вошел Ариман. Он замер на пороге, и на его лице, обрамленном темными волосами, я увидела не удивление, не шок, а горькое, тягостное, изможденное узнавание. Он видел это прежде. Возможно, не раз.

— Уходи, — сказал он призраку, и его голос был тихим, приглушенным, но полным такой невыразимой, копившейся веками усталости, что у меня сжалось сердце. — Ты — не она. Ты — пародия. Искажение.

— Я — то, во что она превратилась, — парировала тень, медленно, с невозмутимым спокойствием поворачивая к нему свое прекрасное, бездушное лицо. — Я — ее окончательное прозрение. Ее апофеоз. Она потратила всю свою жизнь, все свои силы, пытаясь бороться, пытаясь сохранить, отгородить, запереть. Но в самый последний миг, на самой грани между бытием и небытием, она наконец поняла: нельзя запечатать океан в стакане. Нельзя победить прилив, выстроив на его пути стену из песка. Можно лишь стать самим океаном. Присоединяйся к нам, Ариман. Забудь эту хрупкую, временную, так легко рвущуюся плоть. Забудь боль. Забудь любовь. Забудь саму память. Мы будем вечными. Мы будем свободными. Свободными от всего.

Отчаяние, как известно, — плохой и крайне ненадежный советчик, его суждения замутнены болью и страхом. Но при этом оно — превосходный, не знающий усталости двигатель, способный заставить действовать даже тогда, когда разум в параличе, а воля разбита. После визита «Тени Лианы» все наши личные размолвки, вся паутина взаимных обид и сомнений мгновенно превратилась в прах перед лицом общего, куда более страшного и абсолютно непостижимого врага. Нас объединила не просто угроза, а необходимость понять саму природу болезни, разъедавшей самую память о Лиане, превращавшей ее светлый образ в бездушного пророка небытия. Нам нужны были ответы, и найти их требовалось быстрее, чем эта зараза расползется по всему Блэквуду, а возможно, и дальше.

Мы отправились в самое сердце Блэквуда, в его сокровенное, тщательно оберегаемое нутро — в Запретные архивы, расположенные так глубоко под фундаментом поместья, что, казалось, они упирались в самые основы мироздания. Даже Ариман, проживший в этих стенах триста лет, бывал здесь считанные разы, и каждый его визит, как он позже признался, оставлял после себя шрам на восприятии. Миссис Гловер, провожая нас к потаенной двери, скрытой за подвижной секцией стены в ее же собственном цветущем атриуме, вручила нам массивный ключ из черного, неполированного металла, холодного на ощупь даже в тепле оранжереи. Она не произнесла длинных речей, лишь смотрела на нас своими проницательными, печальными глазами и сказала всего две фразы, от которых по спине пробежал ледяной холод: «Там хранятся знания, ради обладания которыми лучше было бы оставаться невеждами до скончания веков. Будьте осторожны. Не все истины созданы для того, чтобы их выносили на свет».

Спуск казался бесконечным, выпадающим из привычного течения времени. Винтовая лестница, вырубленная из грубого, неотшлифованного камня, уходила вниз, в кромешную, абсолютную тьму, которая вскоре начала приобретать физические качества — она была густой, вязкой, ее можно было почти ощутить кожей. Воздух с каждым витком становился все тяжелее, пах не просто сыростью и пылью веков, а чем-то иным — остывшим пеплом великих пожарищ, озоном после магических разрядов чудовищной силы и сладковатым, тошнотворным душком тлена. В ушах зазвенел высокий, неумолчный звон, давление изменилось, и я почувствовала, как мои барабанные перепонки вдавились внутрь. Наконец, когда казалось, что мы прошли сквозь всю толщу земной коры, мы оказались перед массивной дверью из темного, почти черного дерева, испещренной такими сложными и древними рунами, что глаза разбегались, не в силах уловить их логику; линии складывались в узоры, которые хотелось немедленно забыть, настолько они противоречили привычной геометрии.