— Каэл, — тихо, почти беззвучно произнес он, и в этом имени прозвучало столько ледяного неуважения, сколько я никогда раньше не слышала в его голосе.

Мы молча, в полном согласии, не сговариваясь, пошли на звук. Зал Воинственной Доблести, как его именовали старые хроники, был огромным, мрачным помещением. Его стены не украшали ни гобелены, ни портреты предков — их покрывали гигантские барельефы, застывшие в камне сцены великих битв и лики могучих воителей Элириума. Здесь не пахло временем, здесь пахло железом, кровью и славой, впитавшейся в самый камень. В центре зала, у подножия статуи воина с занесенным на голову врага двуручным мечом, стояла группа теней. Их формы были плотнее, четче, материальнее, чем у остальных обитателей Блэквуда. Они не просто мерцали — они стояли, как изваяния, и от них веяло холодом и несгибаемой волей. Впереди всех был он — Мастер Каэл. Высокий, прямой, как клинок, с лицом, испещренным морщинами, что казались высеченными не годами, а вечной, неумолимой суровостью. Его глаза, холодные и пронзительные, были цвета отполированной до зеркального блеска стали, и в них не было ни капли тепла.

— Ариман, — произнес Каэл, и его голос прозвучал как удар хлыста по обнаженной коже. — Ты привел сюда... это. — Он сделал короткий, отрывистый жест в мою сторону, и в этом движении было столько безраздельного презрения, что мне стало физически больно, словно лезвие коснулось горла.

— Она имеет имя, Каэл, — голос Аримана был тихим, но в нем зазвенела сталь, готовая к бою. — Алиса. И она — наша надежда. Единственная, что у нас есть.

— Надежда? — Каэл горько, беззвучно усмехнулся, и звук этот был похож на скрип надгробной плиты под ногой. — На что? На то, чтобы до конца растерять ту силу, ту чистоту воли, что с таким трудом и самопожертвованием сохранила для нас Лиана? Ты забыл свою клятву, страж. Забыл свой долг. Она запечатала Пожирателей, отдала свою жизнь, свою душу, а ты... ты играешь с ними в игры, оскверняя ее вечную память этим... этим противоестественным союзом!

Тень сомнения — штука страшная и коварная. Она не обрушивается лавиной, не бьет с размаху, сметая все на своем пути. Нет, она подкрадывается неслышно, как ночной туман в долине, окутывая все вокруг медленной, непроглядной пеленой. Она искажает привычные очертания вещей, наполняет знакомый, обжитый мир зловещими, неясными силуэтами, и ты перестаешь понимать, где реальность, а где игра твоего испуганного воображения. После той памятной стычки в Зале Воинственной Славы именно такая тень, густая и непроглядная, легла на Аримана.

Он стал отдаленным, ушедшим в себя. Даже когда мы находились рядом, в одной комнате, даже когда наши пальцы случайно соприкасались при передаче книги или когда я чувствовала тепло его плеча рядом со своим, часть его оставалась недосягаемой. Он отступал в какую-то глубь самого себя, в цитадель, выстроенную за триста лет одиночества и вины, и дверь в эту цитадель теперь была наглухо закрыта. Наши занятия продолжались, но изящного танца двух душ, что начал было складываться, не осталось и следа. Теперь это напоминало отчаянные попытки двух людей, стоящих на разных, стремительно расходящихся льдинах, перекричать рев водопада и шум ледяной воды.

— Сконцентрируйся, Алиса, — говорил он, глядя куда-то в пространство позади меня, в то время как я, стиснув зубы, пыталась удержать в воздухе сияющую сферу чистой энергии. Шар дрожал, по его поверхности бегали злые, рвущиеся наружу искры. — Воля должна быть единой. Нераздельной. Как клинок, что не знает сомнений.

— Моя воля едина, — срывалось у меня, и я сама слышала в своем голосе вызов и надлом. — А твоя? Твоя разрывается на части, Ариман. Я это чувствую каждой клеткой! Ты сам не знаешь, чего хочешь!

Он отводил взгляд, и в глубине его золотых глаз, словно на дне старинного колодца, я видела ту самую, трехсотлетнюю тяжесть, что вновь обрушилась на его плечи с удвоенной, сокрушительной силой. Тяжесть долга, данного не только ордену, но и мертвой женщине. Тяжесть памяти, что из утешения превратилась в оковы. Тяжесть призрака Лианы, что снова встал между нами, но на этот раз не как светлый образ, вдохновляющий на подвиг, а как безмолвный судия, как вечное обвинение в предательстве.

Как-то вечером мы сидели в библиотеке. Тишина здесь была особой, густой и звучной, наполненной дыханием тысяч фолиантов. Я пыталась вникнуть в сложные построения древнего трактата о природе реальности, но буквы расплывались перед глазами, складываясь в знакомые, надменные черты лица Мастера Каэла. Ариман стоял у камина, в котором, как и всегда в Блэквуде, не горел огонь, а лишь мерцали холодные, изумрудные огоньки магических энергий. Он был неподвижен, как и сам темный, отполированный временем камин, и казалось, тень от него стала лишь гуще и неотделимее от его существа.

— Он был прав, — тихо произнес он, не поворачиваясь, и слова его упали в тишину, как камни в черную воду. — Каэл. Я... я, возможно, совершил роковую ошибку.

Мое сердце провалилось куда-то в бездну, оставив в груди ледяную пустоту.

— В чем? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло и неестественно громко. — В том, что не желаешь видеть меня на том же жертвенном алтаре? В том, что ищешь способ спасти всех, а не просто повторить прошлое?

— В том, что позволил чувствам ослепить разум! — он резко обернулся, и в его глазах пылал тот самый, знакомый по нашим первым встречам холодный огонь отречения, но на этот раз он был обращен внутрь, выжигая его самого. — Я — страж. Последний страж Элириума в этом месте. Мой долг, моя единственная цель — защищать, сохранять, быть щитом. А не... не предаваться мечтам. Не искать утешения. Лиана отдала все — свою жизнь, свою любовь, свое будущее, чтобы дать нам этот шанс. А я... я пытаюсь хитрить с судьбой. Сохранить и мир, и... тебя. Это не жертвенность. Это эгоизм! Чистейший, позорный эгоизм, прикрытый благими намерениями!

Я вскочила с кресла, и тяжелый фолиант с глухим стуком рухнул на каменный пол, разлетевшись веером пожелтевших страниц.

— Так что же, по-твоему, является верным путем? — закричала я, и в голосе моем, помимо гнева и обиды, зазвенели слезы отчаяния. — Принести меня в жертву на том же самом алтаре? Перерезать горло во имя великой цели, как ягненка? Стать новой Лианой? Потому что я недостаточно на нее похожа? Потому что я всего лишь бледная, недостойная тень, узурпировавшая место в твоем сердце, которое по праву принадлежит только ей?

Он смотрел на меня, и по его лицу, обычно столь бесстрастному, пробежала тень настоящей, почти физической боли.

— Я не говорил, что ты тень, Алиса. Ты... ты другая. Ты живая. Слишком живая, полная гнева, страха, сомнений и... надежды. И в этом твоя сила, твоя уникальность. И в этом же... твоя уязвимость. Я боюсь, что не смогу защитить эту жизнь в тебе. Что моя привязанность, моя слабость к тебе, погубит все, что я должен был хранить. Все, что она сберегла ценой своей гибели.

— А я боюсь, — прошептала я, подходя к нему вплотную и заглядывая в его глаза, пытаясь найти в их золотой глубине хоть крупицу той веры, что была у нас раньше, — что ты никогда не увидишь во мне меня. Просто Алису. Со всеми ее недостатками и страхами. А не ключ к великой тайне. Не сосуд для чужой силы. И уж точно не бледную замену той, кого ты любил и потерял. Мне не нужна твоя верность, принесенная из прошлого, как надгробный камень, Ариман. Мне нужна... твоя вера. Вера в наше общее, пусть и хрупкое, будущее. Но если ты сам в него не веришь, если ты сам уже похоронил его в угоду призракам...

Я не смогла договорить. Слова, острые и тяжелые, застряли у меня в горле, грозя прорваться рыданием. Мы стояли друг против друга в огромной, безмолвной библиотеке, где в воздухе витали тени давно произнесенных слов, и между нами зияла та самая пропасть, что оказалась куда страшнее любой магической бездны, — пропасть из сомнений, взаимных упреков, страха и неподъемного груза вины, растянувшейся на три столетия. Шепот Блэквуда вокруг, прежде бывший для меня утешением, теперь звучал как злобный, насмешливый хор, как голоса древних стенаний, твердивших, что наш союз был обречен с самого начала, что это всего лишь жестокая игра в чувства, которая закончится так же трагично, как и все в этом проклятом, застывшем во времени поместье.