- Может быть, я именно этим и займусь, - бросила я в трубку и положила ее, не дожидаясь ответа, чувствуя странный, истерический прилив смелости.

Потом, подумав, набрала ей сообщение и перевела деньги на оплату квартплаты за год. Все же мне нужна была ее помощь, хоть и минимальная. И я не хотела с ней ругаться, это был мой единственный близкий человек. Она меня воспитала. Своих родителей я не знала.

Я оглядела свою старенькую, потертую сумку, стоявшую у двери. Что вообще следует брать с собой в путешествие к «не-человеку»? Джинсы, которые ношу каждый день? Книги, что служили мне убежищем от реальности? Мои пальцы сами потянулись к шее, к верхней пуговице блузки, и расстегнули ее, коснувшись амбровой подвески-спиральки - единственной вещи, доставшейся мне от матери, о которой я почти ничего не помнила. Камень был на удивление теплым, почти живым, и это тепло, казалось, текло по моим жилам, придавая решимости. Решение было принято; другого пути у меня все равно не оставалось.

Она ответила. Простой, почти безразличный клик в бескрайней цифровой пустыне, и триста лет ожидания, три столетия терпеливого, мучительного наблюдения наконец подошли к своей кульминации. Я ждал этого момента, этого слабого сигнала, который мог либо возродить нас, либо окончательно похоронить. Все это время я наблюдал за ее родом, смотрел, как сменяются поколения: ее прабабки, бабки, мать - все они были обычными, земными, в их жилах текла лишь слабая, разбавленная тень той силы, что я искал. Ни одна искра магии не вспыхнула в них, ни одна не сумела разжечь пламя. Пока не появилась она. Алиса.

Я стоял в самом сердце Блэквуда, в Круге Забвения, где в саркофагах из застывшего света вечным, безмятежным сном покоились последние из моего народа. Их физические формы были сохранены, нетленны, но души, их сияющие сущности, давно ушли, рассеялись в эфире, оставив после себя лишь бледные тени. Все, кроме немногих, подобных мне, застрявших в промежуточном состоянии, в Тени, не живыми и не мертвыми, но существующими.

- Она едет, - прошептал я, и мой голос, лишенный привычных для уха колебаний воздуха, лишь слабым эхом отозвался в камнях, обращаясь к безмолвным спящим фигурам. - Может быть, на этот раз… может быть, на этот раз все получится.

Тени в дальнем углу зала, всегда подвижные и тревожные, зашевелились с новой силой. Элриан, один из тех немногих, кому, как и мне, удалось сохранить клочки рассудка за эти долгие века, принял более четкие, но все еще смутные очертания.

- Ты уверен в своем выборе, Ариман? Она… кажется такой хрупкой. Слишком хрупкой, обычной...

- В ее жилах течет кровь Лианы, - ответил я, и это имя, как всегда, обожгло меня изнутри холодным пеплом памяти. - Этого должно хватить. Искра там есть, я чувствую ее.

- Чтобы сделать с ней то же, что случилось с Лианой? - голос Элриана прозвучал горько и устало, ведь он был свидетелем той давней катастрофы. - Чтобы повторить ту жертву?

Я не нашел, что ответить. Правда была тяжелым камнем на моей призрачной груди. Я повернулся и вышел из зала, моя собственная теневая форма, не имеющая постоянных очертаний, скользила за мной по древнему, отполированному временем камню пола. Я существовал в этом подвешенном состоянии так долго, что полностью забыл, каково это - обладать настоящей, плотской оболочкой, чувствовать тепло солнечного луча на коже, холод ночного ветра, острую боль потери или прикосновения. Я питался скудной энергией самого Блэквуда, его древней памятью, силой, что таилась в его камнях, и иногда - случайными, яркими воспоминаниями, застрявшими в этих стенах, как песчинки в раковине. Этого едва хватало, чтобы поддерживать мое существование, но не чтобы жить.

Я прошел в библиотеку, бесконечные стеллажи которой уходили ввысь, в темноту, теряясь из виду. Там, среди фолиантов, написанных на давно забытых языках, миссис Гловер, неспешно и методично, расставляла по полкам книги. Она ухаживала за Блэквудом дольше, чем кто-либо другой. Была ли она человеком? Нет, не была. Но она была верна ему, пока я ждал.

- Она едет, - сказал я, и мои слова растворились в густом, пыльном воздухе.

- Я знаю, - она не обернулась, продолжая свою работу. - Дом уже чувствует ее приближение. Стены… они ждут. Тихо, едва слышно, поют. Я это слышу. Они не делали этого со времен Лианы.

- Надеюсь, она станет для нас решением, а не очередной прекрасной и обреченной жертвой в этой бесконечной череде, - признался я, и в моем голосе прозвучала непривычная уязвимость.

- Надежда - опасная и коварная штука, Ариман, - она на мгновение остановилась и посмотрела куда-то вглубь полок. - Особенно для таких, как мы, чьи жизни измеряются веками, а не годами. Она обжигает больнее, чем отчаяние.

Я вышел в длинный, мрачный коридор и остановился у высокого арочного окна, глядя на вечный, непроницаемый туман, что, как страж, окутывал поместье, скрывая его от посторонних глаз. Завтра все изменится. Пути назад уже не будет. И в глубине того, что когда-то было моей душой, теплилась та самая опасная надежда.

Последующие часы слились в одно сплошное, сюрреалистичное пятно, лишенное четких границ и смысла: поездка до аэропорта в потоках утреннего дождя, гигантская стальная птица, ревущая в небесах, аэропорт, оглушающий какофонией тысяч голосов и объявлений, и, наконец, машина с затемненными, как ночь, стеклами, в которой я оказалась, словно ценная и опасная контрабанда. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала, как за окном мелькают, сменяя друг друга, бесконечные леса и деревни, охваченные пламенем осенней листвы. Шофер, молчаливый и недвижимый, как изваяние, не произнес за всю дорогу ни единого слова; даже навигатор в его телефоне, казалось, сбился с толку, его карта периодически зависала, показывая нашу машину то в одной точке пространства, то в другой, будто мы двигались не по дороге, а сквозь складки реальности.

Наконец, мы свернули на узкую, почти незаметную грунтовую дорогу, которая вилась между древними, поросшими мхом кленами и уперлась в массивные, черные, как вороново крыло, чугунные ворота. Они были украшены замысловатым, но стершимся от времени узором, и распахнулись бесшумно, без скрипа, пропуская нас внутрь. И тогда передо мной возник он - Блэквуд.

Это было не просто поместье, не архитектурное творение человеческих рук; это было нечто иное, дышащее своей собственной, отдельной жизнью. Серые, поросшие плющом стены вздымались к небу, увенчанные остроконечными башнями, чьи шпили словно пронзали низкие свинцовые тучи. Все здесь выглядело не просто древним, а принадлежащим иному времени, иному измерению. Воздух, которым я сделала первый глоток, был холодным, густым и влажным, он пах остывшей землей, прелыми листьями и чем-то еще, сладковатым и неуловимым, словно аромат экзотических специй из забытой страны.

Массивная дубовая дверь с черной железной фурнитурой отворилась до того, как моя дрожащая рука успела подняться, чтобы постучать. В проеме, залитом мягким светом изнутри, стоял он. Ариман.

Мое воображение, подпитанное годами чтения фантастических романов, уже нарисовало монстра, уродца, нечто пугающее и отталкивающее. Но реальность оказалась иной, куда более тревожной в своем совершенстве. Передо мной был… самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Слишком красивый, чтобы быть настоящим, словно изваяние, ожившее по воле неведомого бога. Высокий, с безупречными, резкими чертами лица, одетый в темную одежду, напоминающую старомодный, но безупречно сидящий костюм. Его кожа была бледной, почти фарфоровой, а глаза… его глаза были цвета старого, потускневшего золота, и в них не было ни капли человеческого тепла или узнавания; они были как у инопланетного хищника, оценивающего свою добычу. И в то же время он был нематериальным, будто сотканным из плотного воздуха.

- Алиса, - произнес он, и его голос, низкий, бархатный, обволакивающий, казалось, исходил не только из его губ, но и из самых стен, из самого воздуха. - Входи.