Ключ с громким, скрежещущим, многообещающе зловещим звуком, словно его не поворачивали со дня создания мира, повернулся в замке. Дверь со скрипом, словно нехотя, отворилась внутрь, и нас окутало плотное, удушающее облако древней пыли, пахнущей временем, превратившимся в порошок.

Помещение за дверью не было похоже ни на библиотеку, ни на сокровищницу. Это был гигантский, мрачный склеп знаний, мавзолей для истин, которые должны были умереть вместе с теми, кто их породил. Стеллажи здесь были высечены прямо из скального основания, а вместо книг на них покоились странные артефакты памяти: крупные, идеально прозрачные кристаллы, испещренные изнутри светящимися, словно живыми, письменами; свитки из материала, напоминавшего кожу, но слишком прочного, упругого и неестественно холодного; и странные металлические пластины тусклого, матового отлива, на поверхности которых плавали, переливались и менялись сложные, гипнотические узоры, слагающиеся в карты, схемы и тексты.

Мы молча, без лишних слов, принялись за работу, движимые одним порывом. Ариман, обладая знанием мертвых языков и шифров Элириума, погрузился в чтение кристаллов, прикасаясь к ним пальцами и вглядываясь в их пульсирующую сердцевину. Я же, не имея его академических познаний, но все больше доверяя своей пробудившейся интуиции, своему слиянию с Блэквудом, перебирала свитки и пластины, не столько читая, сколько ощущая их, пытаясь уловить общие вибрации, скрытые смыслы, эмоциональный отклик, вложенный в них создателями.

Часы слились в одно непрерывное, напряженное, лишенное всяких ориентиров полотно. Мы не разговаривали, изредка обмениваясь лишь короткими, отрывистыми фразами, обрывками мыслей. И по мере того как мы погружались в древние тексты, в эти сухие, бесстрастные отчеты, перед нами начала вырисовываться картина, столь чудовищная, столь античеловечная в своей сути, что поначалу наш разум отказывался ее принимать, выстраивая баррикады из неверия.

Это были не летописи великих свершений, не поэмы о подвигах и не философские трактаты. Это был технический отчет о... грандиозном, многовековом проекте. О создании. О строительстве. И в этих отчетах, написанных клиническим, лишенным каких бы то ни было эмоций языком первых Строителей Элириума, не было ни поэзии, ни восхищения, ни трепета. Были лишь расчеты. Магические формулы. Энергетические балансы. Графики. И одно и то же, кочующее из документа в документ, леденящее душу слово — «стабилизация».

— Смотри, — наконец прошептал Ариман, и его лицо в призрачном, мерцающем свете кристалла было бледным как саван. Он указал на строки, плавающие внутри прозрачного камня, словно узоры в льдине. — «Для поддержания когерентности энергетического поля Элириума на заданном уровне сияния требуются внешние, возобновляемые источники. Каналы стабилизации проложены к мирам-донорам 7, 8 и 9 сектора Великой Паутины... Побочные эффекты: постепенная деградация биосфер и магического потенциала доноров признана статистически незначительной и допустимой в рамках достижения целевых показателей...»

Правда, которую мы вынесли из сырого мрака подземных архивов, была не просто знанием. Она была живой, дышащей субстанцией, ядовитым туманом, что навсегда изменил атмосферу Блэквуда. Он висел в воздухе каждодневным укором, пропитывал собой стены, впитывался в ковры, отравлял вкус самой простой пищи. Теперь, проходя по сияющим галереям, я видела не великолепие, а его цену. Мерцание кристаллов в канделябрах было отсветом угасших звезд в иных мирах. Изумрудная зелень мхов в Северной галерее казалась бледной копией буйной растительности планет, обращенных в прах. Призрачная музыка, что иногда доносилась из заброшенных покоев, звучала как реквием по загубленным цивилизациям. Мы ходили по дворцу, возведенному на костях, дышали воздухом, отнятым у других легких, и самое ужасное заключалось в полном нашем одиночестве с этим знанием. Кому мы могли рассказать? Кто из этих теней, цепляющихся за прошлое, согласился бы признать, что основа их существования, наследие, за которое они отдали свои жизни и смерти, является чудовищным, беспрецедентным преступлением против самого мироздания? Их вера была крепче гранита, и правда, способная разрушить ее, была для них хуже любой лжи.

Мастер Каэл и его консерваторы, казалось, почуяли смятение, исходившее от нас густыми, почти осязаемыми волнами. Их взгляды, встречающиеся с нами в бесконечных коридорах, стали еще более жесткими, подозрительными и, что хуже всего, — уверенными в своей правоте. Они интерпретировали нашу подавленность, наши молчаливые совещания и тяжелые вздохи как признак слабости, как окончательное крушение наших «опасных иллюзий». Для них мы были еретиками, заигравшимися с запретным огнем и опалившими крылья. Они не знали, что мы нашли не просто огонь, а целое пылающее подземелье, готовое поглотить фундамент всего их мира.

Однажды вечером Каэл явился к нам в библиотеку без приглашения, словно призрак былого порядка. Его теневая форма в этот раз была необычайно плотной, почти материальной; от него исходило леденящее сияние несгибаемой уверенности, и сам воздух становился колючим, как иней. — Вы колеблетесь, — заявил он без предисловий, его стальные глаза, лишенные век, буравили сначала Аримана, потом меня, выискивая слабину. — Я чувствую это. Чувство долга, вбитое в тебя за столетия службы, берет верх над твоими... сентиментальными фантазиями. И это хорошо. Но сами по себе колебания в час бури смертельно опасны. Пора прекратить это шутовство. Пора действовать.

Ариман медленно, с невыразимой усталостью поднял на него взгляд. В его золотых глазах не было ни страха, ни гнева, которые мог бы ожидать Каэл, — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость, тяжесть знания, которое он не мог разделить.

— Действовать, Каэл? — его голос прозвучал приглушенно, словно доносясь из глубокого колодца. — Как именно? Ты требуешь действий, но сам не знаешь, что собираешься разрушить. Ты идешь с факелом в пороховой склеп, уверенный, что несешь свет.

— Я знаю, что должен защитить! — вспылил старый воин, и его голос прогремел, заставив содрогнуться хрустальные фигурки на каминной полке. — Защитить наследие Лианы от окончательного распада! От того хаоса, что ты сам и принес в эти стены! Ваши переговоры с Тьмой, ваши попытки «договориться» лишь ускорили процесс. Эти «Тени», что бродят по залам, шепчут свои кощунственные речи — это прямое следствие вашего легкомыслия! Мы не можем больше ждать, пока вы оба одумаетесь или... будете поглощены той силой, с которой так наивно пытаетесь заигрывать.

Я попыталась вставить слово, найти хоть какие-то осторожные, не ранящие формулировки, чтобы хоть как-то предостеречь его, намекнуть на страшную правду, но Каэл, не глядя на меня, отрезал: — Молчи, дитя. Твое место не здесь, не в совете воинов, решающих судьбы миров. Твое место... — его взгляд, холодный и острый как бритва, скользнул по мне с безразличным презрением, — ...там, в той маленькой, серой реальности, откуда ты пришла. Ты — инструмент. Неудачно примененный.

Ариман резко выпрямился во весь свой рост, и по нашей связи, и без того натянутой как струна, ударила волна такого яростного, животного, защитного гнева, что у меня перехватило дыхание. Казалось, сама комната на мгновение потемнела от этой вспышки.

— Ее место там, где она сама решит, Каэл. И если ты еще раз посмеешь указывать ей, говорить с ней таким тоном...

— Что? — старый Строитель язвительно, беззвучно усмехнулся, и эта усмешка была похожа на скрип надгробного камня. — Что ты сделаешь, страж? Восстанешь против своих? Поднимешь руку на тех, с кем столетия стоял плечом к плечу? Ради нее? Ради этой девчонки, что затуманила твой разум? Мои люди уже готовятся. Мы не будем больше ждать. Мы восстановим Печать Лианы так, как это и должно было быть сделано изначально — не переговорами, а силой чистой, несгибаемой воли, для которой Элириум и был создан! Мы очистим его огнем, выжжем эту заразу! И если вы посмеете помешать... — он не договорил, но невысказанная угроза повисла в воздухе библиотеки, тяжелая, зловещая и недвусмысленная, пахнущая сталью и пеплом.