– Ты мечешься, дитя, – произнес он, и его голос доносился прямо до моего сознания, минуя уши. – Как птица, бьющаяся о стекло. Ты ищешь выход там, где его нет.

– А где он есть? – спросила я, не в силах скрыть горечи. – В том, чтобы выйти замуж за тень? Или в том, чтобы повторить судьбу своей пра..прабабки и развеяться в прах?

Призрачный олень склонил голову, и его пустые глазницы были полны бездонной печали.

– Выход всегда в принятии, а не в бегстве. Лиана бежала. От своей уязвимости, от страха. Она приняла только свою силу, и потому падение было сокрушительным. Ариман бежит от боли, прячась в тени долга. А ты… ты бежишь от самой себя. От той, кем ты становишься.

– Я не знаю, кем я становлюсь! – выкрикнула я, и в голосе прозвучали слезы. – Я не Лиана! Я не могу, как она, принести себя в жертву! Я боюсь!

– И это хорошо, – просто сказал Элриан. – Страх – это признак жизни. У Лианы его не было в конце. Она была уже монументом самой себе. Ты же… ты живая. И только живое может породить что-то новое, а не повторить старое.

Он растворился, оставив меня одну в странном саду, с его тревожащими душу ароматами и шепотом листьев на незнакомом языке. Его слова запали в самое сердце. «Породить что-то новое». Не повторить. Не запечатать. А создать.

Возможно, в этом и был ответ. Не в том, чтобы стать новой Печатью, и не в том, чтобы просто выйти замуж. А в том, чтобы найти третий путь. Тот, который не смогла найти Лиана. И для этого… для этого мне действительно нужен был он. Ариман. Не как хозяин, не как наставник, а как партнер. Как та самая вторая половина уравнения.

Но готова ли я была принести ту клятву, что навсегда свяжет наши жизни? Решиться на брак, в котором не будет общих детей, вечеров перед телевизором и ссор из-за зарплаты? Брак, который будет магическим актом, рождением новой силы?

Я не знала. И от этого незнания внутри все сжималось в тугой, болезненный комок.

Она избегала меня. Не открыто, не демонстративно, но я чувствовал это каждой частицей своего существа. Раньше ее энергия, беспокойная и яркая, как маяк, постоянно пульсировала в стенах Блэквуда. Теперь она стала приглушенной, уходящей вглубь, как ручей, уходящий под землю. Она часами пропадала в библиотеке или в саду, и когда наши взгляды все-таки пересекались, я видел в ее глазах не страх и не гнев, а мучительную, всепоглощающую нерешительность.

И я понимал ее. Понимал слишком хорошо. Что я предлагал? Вечную связь с существом, которое даже не могло назвать себя живым. Долю в судьбе, которая была одним сплошным кладбищем надежд. Я просил ее отречься от своего мира, от возможности обычной человеческой жизни — семьи, детей, простых радостей, — ради призрачного шанса исправить ошибку, которую совершила даже не она.

Эгоизм моего предложения стоял передо мной, как стена. Я, застрявший в прошлом, пытался использовать ее, живую и хрупкую, чтобы вытащить себя и свой народ из трясины вечного забвения. Разве это не было новой формой Пожирания? Пожирания ее будущего, ее выбора, ее жизни?

Я стоял в Круге Забвения, глядя на безмолвные саркофаги. «Простите меня, – мысленно обращался я к ним. – Я, как и Лиана, ищу легких путей. Я готов принести в жертву еще одну, чтобы искупить нашу общую вину».

– Не мучай себя напрасно, – раздался голос Элриана. Он предстал в своей почти человеческой форме, облокотившись на один из саркофагов. Его черты были размыты, как у статуи, пострадавшей от эрозии. – Ты не предлагаешь ей жертву. Ты предлагаешь ей со-творчество. Разницу чувствуешь?

– Слишком тонка грань, Элриан, – ответил я, и мои слова прозвучали устало. – Особенно для того, кто стоит по ту сторону надежды.

– Надежда – это не привилегия живых, Ариман. Это обязанность умирающих. Пока мы надеемся, мы существуем. Она – наша надежда. Но ты уже смотришь на нее не как на орудие, а как на женщину?

Его вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Как на женщину? Я избегал думать об этом. Ее человечность, ее плоть и кровь были одновременно и магнитом, и болезненным напоминанием о всем, что я потерял. Я видел, как ветер играет прядями ее темных волос, как румянец волнения заливает ее щеки, как ее губы сжимаются в момент концентрации. Я чувствовал исходящее от нее тепло, тот самый животный магнетизм жизни, которого мне так не хватало. Да, я смотрел на нее как на женщину. И в этом была самая страшная часть моего предательства. Потому что, желая ее, я желал обречь ее на долю, худшую, чем смерть.

– Я не имею права, – прошептал я.

– Ты имеешь право предложить, а она имеет право отказать, – возразил Элриан. – В этом и есть свобода воли, которую мы все, включая Лиану, так часто забывали. Ты боишься не ее отказа. Ты боишься ее согласия. Потому что тогда на тебя ляжет ответственность за ее счастье. А за счастье отвечать куда страшнее, чем за жертву.

Он ушел, оставив меня наедине с этой горькой правдой. Он, как всегда, видел насквозь. Я боялся. Боялся, что если она согласится, мне придется стать для нее не просто тенью-хранителем, а мужем. Супругом. И я не знал, способен ли я еще на это. Способен ли отогреть свою душу настолько, чтобы согреть другую.

В тот вечер я не выдержал и пошел к ней. Я нашел ее не в комнате, а в той самой оранжерее, где мы разговаривали с миссис Гловер. Она сидела на каменной скамье, под гигантским цветком с серебристыми лепестками, и что-то писала в старом, потрепанном блокноте, что привезла с собой из прежней жизни. Увидев меня, она не вздрогнула, лишь медленно закрыла тетрадь.

– Я не могу принять решение, Ариман, – сказала она тихо, без предисловий. – Мой разум говорит одно, сердце – другое, а страх кричит что-то третье.

– Я знаю, – я остановился в нескольких шагах от нее, не решаясь приблизиться. – И я пришел не за ответом. Я пришел… чтобы сказать, что отпускаю тебя.

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло изумление.

– Что?

– Ты свободна, Алиса. Деньги… считай их компенсацией за беспокойство. Ты можешь уехать. Сегодня. Сейчас. Я распоряжусь, чтобы тебя отвезли обратно в город. Ты можешь начать новую жизнь. Без долгов. Без… нас.

Я произносил эти слова, и каждый из них был ударом ножа в то, что когда-то было моей душой. Но это было правильно. Это было единственное, что я мог сделать для нее. Дать ей настоящий выбор, а не манипулировать ее отчаянием.

Она молчала, глядя на меня. Ее лицо было бледным в призрачном свете фосфоресцирующих растений.

– Ты… отказываешься от своего плана? От спасения Элириума?

– Нет, – честно ответил я. – Я буду искать другой путь. Более долгий. Более трудный. Возможно, невозможный. Но я не могу купить свое спасение ценой твоего будущего. Я понял это слишком поздно, но я понял.

Она медленно поднялась с скамьи и сделала шаг ко мне. Потом еще один. Ее дыхание было неровным.

– А если… – голос ее дрогнул. – А если это и есть мое будущее? Если там, в том мире, меня ждет только та самая серая, невидимая жизнь? Если мой дар, моя «невидимость» — это и есть ключ, и, убежав отсюда, я предам саму себя?

– Не предашь. Ты выберешь. И это твое право.

– А твое право? – она оказалась прямо передо мной. Ее карие глаза, полные слез и огня, смотрели на меня без тени страха. – Ты будешь искать другой путь в одиночку? Еще триста лет? Вечность?

Элириум

Я помню. Я помню все. Каждый луч света, упавший на мою землю. Каждое прикосновение Строителя к моим кристаллическим рекам. Каждый смех ребенка, бегущего по изумрудным лугам. Я помню танец двух солнц на моем небе — золотого и серебряного, вечных партнеров в бесконечном вальсе времен. Я был целым миром, я был живым, я был счастлив.

А потом пришла Тьма. Не та, что приходит с закатом, чтобы дать отдых. Другая. Пустота, что пожирала саму суть бытия. Она подкралась незаметно, как червь в спелом плоде. Сначала это были лишь легкие искажения на краях реальности — места, где магия вдруг иссякала, оставляя после себя холод и немоту. Потом стало хуже. Мои города, что парили в облаках, начали терять высоту. Реки, что пели песни рассвету, умолкли. Люди — мои дети, мои Строители — с ужасом смотрели, как ткань их мира расползается по швам.