— Что... что случилось? — выдохнула я, и голос мой прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине, нарушаемой лишь отдаленным гулом, похожим на стон умирающего великана.

Ариман медленно повернул голову, его взгляд скользнул по моему лицу, но, казалось, не видел меня. Он смотрел сквозь меня, в прошлое, в то, что было потеряно навсегда.

— Контроль, — прошептал он, и в этом одном слове заключалась целая вселенная боли. — Мы потеряли контроль. Магия... она всегда была дикой силой, своенравной и опасной. Тысячи лет мы, Строители, а потом и Стражи, учились направлять ее в нужное русло, создавать каналы, по которым она текла предсказуемо и безопасно. Эти каналы были нервной системой Элириума. Теперь... теперь они разрушены.

Он сделал осторожный шаг вперед, и земля под его ногой странно подалась, словно зыбучий песок, затем застыла, затем снова поползла.

— Осторожнее! — крикнула я инстинктивно, протягивая руку, хотя понимала, что не смогу его удержать.

— Не поможет, — он покачал головой, и в его голосе прозвучала беспомощность, которую я никогда раньше не слышала. — Законы, которые управляли этим миром... они больше не работают. Вернее, работают, но выборочно, хаотично. Где-то время течет вспять, где-то материя распадается на составляющие, где-то пространство сворачивается в узлы. Элириум... он не разрушился. Он сошел с ума.

Мы медленно, с величайшей осторожностью двинулись вперед, пробираясь через хаос, который когда-то был их домом. Каждый шаг был испытанием на прочность — то земля уходила из-под ног, то воздух вдруг становился плотным, как вода, затрудняя дыхание. Вокруг нас плясали призрачные видения — обрывки воспоминаний, отголоски прошлого, смешанные с кошмарами настоящего. Мелькали тени величественных зданий, которые тут же рассыпались в прах, слышались обрывки музыки, мгновенно заглушаемые воем ветра, которого не было.

Из тумана, состоящего из мельчайших кристалликов льда и искр, возникла фигура. Сначала я приняла ее за очередную галлюцинацию, порождение больного разума или искаженной реальности. Но нет — по мере приближения фигура обретала черты. Это была тень, подобная Ариману, но какая-то... угасшая, блеклая. Ее форма дрожала, расплывалась по краям, словно свеча на ветру, готовая погаснуть в любую секунду.

— Вы... — ее голос был едва слышен, словно доносился из другого измерения, преодолевая немыслимые расстояния. — Вы живые?

Ариман, до этого момента казавшийся совершенно бесстрастным, вздрогнул. Его рука непроизвольно сжалась в кулак.

— Мы из Храма, — ответил он, и его голос прозвучал неестественно громко, нарушая давящую тишину.

Тень медленно кивнула. Теперь, когда она приблизилась, я могла разглядеть черты женщины — изможденное лицо, впалые щеки, глаза, в которых не осталось ничего, кроме пустоты и бездонной, всепоглощающей усталости. Ее платье, когда-то, должно быть, красивое и изысканное, теперь висело лохмотьями, а сквозь полупрозрачную форму просвечивали очертания разрушенных зданий.

— Значит, конец? — прошептала она, и в ее голосе не было ни надежды, ни страха — лишь горькая констатация факта.

— Нет, — я сделала шаг вперед, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, подпитываемое странной смесью страха и решимости. — Это начало.

Она горько усмехнулась, и этот звук был похож на скрип надгробной плиты, на последний хрип умирающего.

— Начало? Начало чего? Ада? Мы уже в аду. Триста лет в аду. И, кажется, это навсегда.

Ночь отступила, но не принесла покоя. Я провела ее в странном промежуточном состоянии между сном и явью, прислушиваясь к двум реальностям — к мерному дыханию спящих вокруг меня теней и к настойчивому, неумолчному гулу искаженного мира за тонкой оболочкой нашего убежища. Воздух под куполом, обычно неподвижный и прохладный, сегодня был наполнен странным напряжением. Он вибрировал, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Снаружи доносился не привычный хаотический гул, а что-то новое — низкий, нарастающий рокот, похожий на отдаленный гром приближающейся бури.

Ариман спал неподалеку, его теневая форма в предрассветных сумерках казалась почти невидимой, лишь слабое золотистое свечение выдавало его присутствие. Но и его сон был беспокойным — он ворочался, и сквозь тонкую связь, что все еще тянулась между нами, я чувствовала отголоски его тревожных снов, обрывки воспоминаний о величии, обращенном в прах.

Когда первые признаки утра — бледные, сероватые полосы света — начали пробиваться сквозь энергетическую оболочку купола, окрашивая внутреннее пространство в цвет пепла, я наконец поднялась. Ноги были тяжелыми, будто налитыми свинцом, а в глазах стояла песчаная усталость. Я подошла к границе укрытия и замерла, пытаясь понять источник нарастающей тревоги, что сидела холодным камнем в моей груди.

То, что я увидела, заставило кровь похолодеть в жилах. Обычный хаотический танец энергии снаружи сменился чем-то иным, более организованным и оттого более пугающим. Энергетические потоки, обычно беспорядочно метавшиеся в пространстве, теперь выстроились в четкие, параллельные линии, образуя подобие гигантской решетки, опутавшей наш купол. Они пульсировали в унисон, мертвым, механическим ритмом, и с каждым ударом этого пульса гул нарастал, а воздух снаружи начинал светиться зловещим, болезненным багровым светом.

— Ариман, — тихо позвала я, не отрывая взгляда от устрашающего зрелища, мой голос прозвучал хрипло от невысказанного страха.

Он проснулся мгновенно, как и подобает солдату, чьи рефлексы отточены веками службы. Его золотые глаза широко раскрылись, и в них тут же отразилось то же самое леденящее душу понимание, что жило и во мне.

— Пожиратели, — прошептал он, поднимаясь. Его голос был хриплым от сна, но в нем не было и тени неуверенности, лишь холодная, отточенная ясность. — Вернее... то, что от них осталось. Осколки былой воли, лишенные цели, но не утратившие инстинкта.

Один за другим просыпались и другие обитатели нашего убежища. Они поднимались с холодной земли, их сонные, испуганные лица обращались сначала к нам, а потом — к тому, что творилось за пределами купола. Послышались испуганные возгласы, кто-то из женщин начал тихо плакать, прижимая к груди детей, которых у нее не было.

— Что происходит? — дрожащим, почти детским голосом спросила одна из молодых теней, прижимаясь ко мне, как испуганный ребенок ищет защиты у матери.

— Тишина! — скомандовал Ариман, и его голос, резкий и властный, на мгновение заглушил нарастающую панику. — Все остаются в центре укрытия. Никто не подходит к границе. Никто не делает резких движений.

Он повернулся ко мне, и его лицо в багровом свете выглядело осунувшимся и постаревшим, будто на него легла тяжесть не трехсот, а трех тысяч лет.

— Они почуяли стабильность. Нашу стабильность. Для них это аномалия в теле больной реальности. Нечто, что нужно... Уничтожить. Вернуть в хаос, который они теперь считают нормой.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Мы думали, что строим убежище, островок спокойствия в бушующем океане безумия. А оказалось, что мы построили маяк, яркий и привлекательный, который теперь собирал вокруг себя всех голодных хищников этого нового, жестокого мира.

— Мы можем удержать купол? — спросила я, уже мысленно проверяя энергетические якоря, чувствуя, как они напрягаются, вибрируют под возрастающим внешним давлением, словно корабельные канаты во время шторма.

— Не знаю, — честно ответил Ариман, и эта его честность была страшнее любой лжи. — Раньше Пожиратели были слепой силой, инструментом, лишенным сознания. Теперь... теперь они больше похожи на стаю хищников. Голодных, целеустремленных и безжалостных.

Багровые энергетические линии снаружи начали сходиться, образуя гигантскую, медленно вращающуюся спираль, в самом эпицентре которой оказался наш купол. Воздух за его пределами закипел, пространство исказилось, закрутилось воронкой, и из этого багрового вихря начали появляться фигуры.