— Договорились, — солгала я, прекрасно понимая, что не отойду, даже если придется заплатить самую высокую цену.

Мы подошли к алтарю с разных сторон. Ариман положил свои ладони на светящуюся поверхность Сердца, я — поверх его рук. Его пальцы были холодными, как лед, но там, где наши кожи соприкасались, возникало странное тепло.

— Закрой глаза, — тихо сказал он. — И представь себе свет. Чистый, как утреннее солнце. Яркий, но не слепящий.

Я послушалась, опустив веки. Сначала ничего не происходило. Лишь пульсация Сердца отдавалась в моих ладонях. Потом я почувствовала легкое покалывание в кончиках пальцев. Оно быстро усиливалось, распространяясь по рукам, и вскоре превратилось в жгучую боль, будто мои вены наполнялись расплавленным свинцом. Мне захотелось отдернуть руки, но я сдержалась, стиснув зубы.

— Дыши глубже, — услышала я голос Аримана, доносящийся словно издалека. — Не борись с болью. Прими ее. Пропусти через себя.

«Они в ловушке» — прозвучал голос в моей голове, и это было так же явственно, как если бы кто-то стоял рядом. «Все мы в ловушке».

Я открыла глаза. Ариман смотрел на меня с нарастающей тревогой.

— Ты слышала?

— Она там, — прошептала я, с трудом находя слова. — Настоящая Лиана. Она не умерла... ее сознание заперто в Сердце.

Лицо Аримана побелело, словно он увидел призрак.

— Как?.. Это невозможно...

«Печать была не просто барьером» — продолжал голос, и в нем слышалась бесконечная усталость. «Она должна была очистить нас. Переродить. Но что-то пошло не так. Мутация... она проникла глубже, чем я предполагала. Она не просто исказила Печать — она заразила саму основу».

Я почувствовала, как руки Аримана на Сердце задрожали. Его пальцы впились в светящуюся поверхность с такой силой, что казалось, вот-вот повредят ее.

— Мы должны вытащить тебя оттуда. Сейчас же!

«Нет» — голос прозвучал с неожиданной твердостью. «Слишком поздно. Я стала частью системы. Плотью от плоти Сердца. Если вы попытаетесь извлечь меня, оно не выдержит. И тогда погибнет все».

— Но мы не можем оставить тебя! — в его голосе прозвучала та самая, выстраданная за триста лет боль, что жила в нем все эти годы. — Я не могу снова...

«Ты должен, Ариман. Ради нашего мира. Ради всех, кто еще жив. И ради нее». — Мысленный взгляд Лианы коснулся меня, и я почувствовала странное тепло.

Я перевела взгляд на Тени Лианы. Они стояли неподвижно, словно завороженные, их серебристые нити все еще были соединены с Сердцем, образуя сложный светящийся узор. И теперь, слушая Лиану, я наконец поняла. Они были не просто копиями, не извращенной пародией. Каждая из них содержала в себе частицу сознания Лианы — ее последние мысли, самые сокровенные воспоминания, отчаянные попытки понять, что же пошло не так.

— Они пытаются помочь ей, — поняла я вслух. — Они — ее последняя связь с внешним миром. Ее руки и глаза.

Ариман сжал Сердце так сильно, что его костяшки побелели, а по светящейся поверхности пробежали тревожные разряды.

— Что нам делать, Лиана? Скажи, как тебе помочь? Я сделаю все, что угодно.

«Мутация питается нашей болью,» — ответил голос, и в нем слышалась бездонная грусть. «Нашими ошибками. Нашей виной. Нашими несбывшимися надеждами. Вы должны... простить».

— Простить? — переспросил он с искренним недоумением. — Кого? Тех, кто все это начал? Строителей?

«Себя. Меня. Всех». — Голос звучал неумолимо. «Пока вы несете в себе этот груз, мутация будет жить. Она питается им».

В Храме что-то изменилось. Воздух стал чище, светлее. Черные прожилки на Сердце замерли, словно прислушиваясь к нашему разговору. Тени стали излучать более яркий, уверенный свет, их формы стали четче.

— Я не понимаю, — признался Ариман, и его голос впервые за все время нашего знакомства дрожал по-настоящему, по-человечески. — Как простить? Как забыть все, что было?

«Ты триста лет винил себя за мою смерть» — тихо сказала Лиана. «Носил эту ношу, как покаяние. Но это был мой выбор, Ариман. Мой сознательный, добровольный выбор. Я знала, на что иду. И ты... ты должен был жить дальше. Найти свой путь. А вместо этого запер себя в Блэквуде вместе с моей памятью, как в самой красивой и самой страшной тюрьме».

Слезы текли по его лицу, оставляя светящиеся дорожки на щеках, но он не обращал на них внимания, его взгляд был прикован к пульсирующему Сердцу.

— Я не мог тебя забыть. Не хотел. Ты была... всем.

«Я не прошу забыть» — ее голос прозвучал нежно, как прикосновение. «Я прошу отпустить. Позволить мне уйти по-настоящему. А ты должен позволить себе жить».

И в этот момент я почувствовала, как что-то меняется в самой энергии Аримана. Та тяжесть, тот камень, что он носил в своей душе все эти долгие годы, начал растворяться, превращаясь в свет. Его руки на Сердце стали теплее, почти горячими. Золотистое сияние, исходящее от него, стало ярче, чище.

— Я... прощаю тебя, — прошептал он, и в этих словах было освобождение. — И себя. За все. Прости меня, Лиана. За то, что не сумел защитить. За то, что не сумел вовремя отпустить.

«И я прощаю тебя, мой верный страж. Мой друг. И благодарю за все. За каждое мгновение».

В этот самый момент одна из Теней отделилась от общего круга и медленно подошла к нам. Она была иной — более четкой, почти материальной, и в ее чертах я без труда узнала женщину с портрета в библиотеке Блэквуда — ту самую, настоящую Лиану. Не бледную копию, не искаженное подобие, а ту, чью память так свято хранил Ариман.

— Как?.. — не удержался он, и в его голосе прозвучало изумление, смешанное с надеждой.

«Часть меня всегда была с тобой» — улыбнулась Тень, и ее улыбка была живой, теплой, лишенной прежней пустоты. «Во всех них». Она обвела рукой остальных призраков, и те словно ответили ей едва заметным кивком. «Я просто... забыла об этом. Пока вы не напомнили».

Тень Лианы подошла к Ариману вплотную и мягко коснулась его щеки. Ее пальцы не были холодными и неосязаемыми, как у других призраков. Они излучали мягкое, почти физическое тепло.

Когда тяжелые двери Храма Творения закрылись за нами с глухим стуком, мы оказались в мире, который было невозможно узнать. Воздух, ударивший в лицо, был густым и тяжелым, им было трудно дышать, словно легкие наполнялись не кислородом, а мелкодисперсной свинцовой пылью. Пахло остывшим пеплом и чем-то еще — горьким, химическим, словно горела пластмасса, смешанная с озоном после грозы.

Я зажмурилась, пытаясь привыкнуть к свету — вернее, к его отсутствию. Небо над нами было не черным и не синим — оно представляло собой бесконечное полотно, на котором бессмысленно плясали разноцветные всполохи. Багровые сполохи сменялись ядовито-зелеными, которые, в свою очередь, уступали место мертвенно-бледным синим отсветам. Не было ни солнца, ни луны, ни звезд — только это безумное световое шоу, от которого слезились глаза и сжималось сердце.

Ариман стоял рядом неподвижно, его теневая форма казалась особенно хрупкой и бледной на фоне этого хаоса. Его лицо, обычно такое выразительное и живое, теперь напоминало каменную маску — только в глазах, тех самых золотых глазах, что видели так много, плескалось что-то тяжелое и темное, смесь шока и горького прозрения.

— Не двигайся, — его голос прозвучал приглушенно, словно доносился из другого измерения. — Сначала нужно оценить обстановку.

Я послушалась, застыв на месте, и лишь глазами пыталась охватить необъятность катастрофы. То, что раньше было величественным проспектом, ведущим к Храму, теперь напоминало лоскутное одеяло, сшитое безумной рукой. Участки относительно ровной земли чередовались с зонами, где пространство буквально сворачивалось в узлы. В одном месте из земли бил фонтан синей жидкости, которая, поднимаясь на высоту нескольких метров, застывала в причудливые ледяные скульптуры, медленно таявшие под воздействием невидимых сил. В другом — камни плавились и вновь обретали форму в бесконечном, бессмысленном цикле.