Они сидели, не в силах пошевелиться, и смотрели вниз. Прошли часы, отмеренные лишь медленным, тягучим биением их собственных сердец. И тогда они увидели первое изменение. Рядом с одиноким белым ростком, из идеально стерильной почвы, показался второй. Крошечный, цвета бледной изумрудной зелени. Затем еще один, с серебристым отливом на миниатюрных листьях. Они пробивались медленно, нерешительно, но они были.

— Они обычные, — выдохнула Алиса, и в ее изможденном голосе прозвучало недоумение. — Никакой магии. Просто трава.

— Магия Элсирии была выжжена дотла, — пояснил Ариман, и его слова давались ему с видимым трудом. — Отравы не осталось. Той, которая веками отравляла почву. То, что рождается сейчас - это новая жизнь.

«Тихие» приблизились к краю впадины. Они не спускались вниз, а стояли неподвижно, их размытые силуэты образовали причудливый хоровод вокруг чаши. Они смотрели на пробивающуюся зелень. И тогда один из них, тот самый, с обсидиановым подобием лица, медленно поднял свою полупрозрачную руку и протянул ее вниз. От его пальцев отделилась крошечная, дрожащая искорка. Но это была не магия. Слабая, но настоящая, нестерпимо хрупкая эмоция. Изумление. И, возможно, первая, робкая капля надежды.

Искорка, подобная слезе, упала рядом с белым ростком, и тот словно вздохнул полной грудью, его свечение стало чуть увереннее, чуть теплее.

— Они делятся с ним, — прошептала Алиса, и по ее щекам потекли соленые слезы, смешиваясь с потом и пылью на ее лице. — Они отдают ему последнее, что у них осталось - способность чувствовать.

И тогда до нее всей тяжестью обрушился истинный масштаб их «победы». Один росток. Несколько травинок. В одной-единственной впадине на всей необъятной, мертвой планете. Чтобы исцелить Элсирию, потребуются тысячелетия. Века кропотливого, непрерывного труда. И они не могли провести такой ритуал для каждого из миров-доноров. Цена была попросту неподъемной.

— Мы не сможем повторить это, — тихо, почти бесстрастно констатировала она, глядя на свои дрожащие, исчерна-синие под ногтями пальцы. — Мы едва пережили один раз. Следующий… следующий убьет нас.

Ариман молчал. Его молчание было тяжелее любого согласия. Он смотрел на нее, и в его потухшем взгляде читалась та же безрадостная правда.

— Но мы нашли принцип, — наконец произнес он, и каждое слово давалось ему с усилием. — Мы доказали, что трансмутация возможна. Теперь мы должны его усовершенствовать. Найти способ сделать процесс менее… затратным для проводников. Возможно, создать стабильный резонансный контур, который будет работать автономно.

Он говорил о будущем, строил планы, но Алиса слышала лишь настоящее. Она чувствовала, как что-то необратимо изменилось в ней самой. Ее связь с Ариманом стала глубже, почти органичной, словно их нервные системы сплелись в единый клубок. Но вместе с тем она ощущала странную, тотальную усталость, пронизывающую ее насквозь. Как будто часть ее жизненной силы, самая ее человеческая суть, ушла вместе с тем ритуалом, питая тот хрупкий островок новой жизни.

— Я… я не просто устала, Ариман, — призналась она, и голос ее дрогнул. — Я чувствую, будто во мне что-то… надломилось.

Он наконец обнял ее, притянув к своей прохладной, почти невесомой груди. Его объятия были лишены тепла, но в них была несгибаемая стойкость, опора, о которую можно было разбиться, но которая не позволит упасть.

— Знаю, — прошептал он ей в волосы. — Знаю. Держись. Я с тобой.

И пока она впадала в тяжелое, беспокойное забытье, прижавшись к нему, а на дне исполинской чаши медленно, но неотвратимо рождалась новая, хрупкая экосистема, Ариман смотрел в белесое небо и думал о цене искупления. Они сделали первый, невероятный шаг. Но путь предстоял немыслимо долгий, и платить за каждый сантиметр этого пути придется с каждой минутой. И самой страшной валютой, как он с ужасом начинал понимать, была она. Алиса. Ее человечность, ее плоть, ее душа, ее будущее, которое он когда-то поклялся защитить любой ценой.

Возвращение в окрестности Блэквуда стало болезненным переходом из безвоздушного пространства в густую, насыщенную атмосферу. Воздух здесь был тяжелым от запахов старого камня, воска и скрытой мощи, столь контрастирующей с выжженной пустотой Элсирии. Но привычная готическая торжественность поместья была нарушена. Его стены, обычно хранящие безмолвное достоинство, словно вибрировали от скрытой тревоги.

Они не могли вернуться в то временное убежище, что Алиса создала на развалинах Элириума. Та «стабильность» была иллюзорной и зависела от постоянного притока ее собственной, еще не до конца понятной ей силы. После ритуала на Элсирии эта сила была истощена до дна, и возвращаться в место, которое могло рассыпаться в мгновение ока вместе с их последними запасами воли, было бы безумием.

Блэквуд же, при всей своей поврежденности, был якорем. Древним, прочным, хоть и дающим трещины, фундаментом. Его стены впитали не только магию Строителей, но и саму память о иных мирах; он был точкой сборки, узлом реальности, способным выдержать даже такой чудовищный обратный удар, который они вызвали своим вмешательством. Он был единственным местом, где они могли попытаться восстановить силы и оценить масштаб последствий. Убежище же было лишь костылем, в то время как Блэквуд — пусть и хромым — но все же позвоночником этого искусственного мира.

Их встретила миссис Гловер, вся превратившаяся в олицетворение напряженного ожидания. Ее обычно бесстрастное лицо было бледно, а пальцы судорожно сжимали край фартука. За ее спиной теснились несколько теней, их формы беспокойно колыхались, подобно пламени на сквозняке.

— Ариман, госпожа Алиса, — начала она, отбрасывая все церемонии. — Пока вас не было… начались флуктуации.

— Какие именно? — голос Аримана прозвучал как удар хлыста, усталость мгновенно отступила перед лицом новой угрозы. Его собственная форма, все еще бледная и прозрачная, сгустилась, впитывая тревогу окружающего пространства.

— Стабильность, — прошипела одна из теней, чьи очертания напоминали ученого, склонившегося над невидимыми чертежами. — Те островки спокойствия, что нам удалось установить… они начали мерцать. Как будто… как будто их источник питания внезапно иссяк или был перенаправлен.

Алиса почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Она посмотрела на Аримана, и в его потухших золотых глазах она увидела то же леденящее понимание.

Они прошли в Зеркальный зал. Великое центральное зеркало, обычно отражавшее хоть и поврежденную, но стабильную картину реальности Элириума, теперь представляло собой хаос. Образы плыли, расползались, на мгновение обретая четкость, чтобы тут же рассыпаться на тысячи мерцающих осколков. Это было похоже на экран неисправного терминала, пытающегося обработать неподъемный объем данных.

— Отголоски, — тихо, с горькой уверенностью произнесла Алиса. — Когда мы направляли тот импульс через себя, мы использовали нашу связь с Блэквудом как усилитель. Мы черпали не только из своих резервов. Мы задействовали саму основу этой искусственной стабильности.

Ариман мрачно кивнул, его пальцы сжались бессильно в кулаках. — Я предвидел возможность обратной связи, но не такого масштаба. Наше равновесие здесь зиждется на хрупком компромиссе. Мы нарушили его, пусть и ради благой цели. Мы произвели гигантский заем у системы, не убедившись в ее способности его выдержать.

Они потратили остаток дня, инспектируя ключевые узлы созданной ими сети спокойствия. Картина, открывшаяся им, была удручающей. Их «оазисы» — островки упорядоченного пространства — действительно потускнели. Их границы, когда-то четко очерченные, теперь расплывались, а внутри снова зарождались мелкие, но отчетливые аномалии — спонтанные смещения перспективы, всплески необъяснимого холода, тихие голоса, которых не должно было быть. Это напоминало болезнь, медленно подтачивающую изнутри едва оправившийся после кризиса организм.

Развернутые карты и схемы лежали перед ними нетронутыми. Они не видели в них ответа.