— Милана, ты не понимаешь…

— Не понимаю, нет, — я сползла с колен Дамира, пытаясь устоять на ногах. — Не понимаю, как…

— Я не… но ослушаться воли родителей, все равно что наложить на себя проклятие. От меня отвернутся все. От нас с тобой отвернутся. Словно вырванный с корнем цветок… без друзей, без родных…

— Уверена, не все бы от тебя отвернулись. Ты живёшь здесь, работаешь, владеешь клиникой… ты практически не зависишь от них. Но ты вот так легко перечеркиваешь?..

Не то, чтобы я никогда не мечтала стать женой Дамира, вот только сейчас меня это задевало. Вот такой ответ.

— Я не отказываюсь, — он встал, быстро и стремительно подошел ко мне и заключил в свои объятия. — Я никогда не смогу отказаться от тебя, не смогу отдать. Ты моя. Я найду выход.

— Какой?

— Выполню волю деда, но и тебя не отпущу.

— В смысле? — упираясь ладонями в сильную мужскую грудь, я попыталась заглянуть в глаза Дамира.

— Это ничего не будет значить для нас. Она останется там.

— То есть, — отшатываясь, словно от прокажённого, я вытаращила глаза. — Ты, ты женишься? На той, что нашёл для тебя дед? — Дамир кивнул. — О, господи! А, а как же?..

— Мы с тобой будем жить здесь. Обещаю, что ты никогда не услышишь и не увидишь… я буду изредка наведываться домой, туда, к деду и к…

— Нет, подожди, — делая шаг назад, я выставила перед собой ладонь. — Подожди, я хочу понять. Ты женишься, по всем правилам и обычаям вашей семьи, а я? Я буду ждать тебя здесь? В качестве кого? Любовницы? — мотая головой, была готова истерически рассмеяться над нелепостью ситуации. — Ну ты и… Чем же ты отличаешься от своего отца, который… Это подло, Дамир, подло и низко. И по отношению ко мне, и к твоей… жене. Неужели она согласится безропотно сидеть где-то там в Дагестане и быть вдали от своего мужа?

— Да, думаю. Это воспитание… и у неё будет ребёнок от меня, со временем.

— Ребёнок? Ты, ты серьёзно? Если это примет она, то я нет! И чисто гипотетически, а если ребёнок будет у нас?

— Я признаю его, он будет носить мою фамилию.

— Признаешь, — я не скрывала своего презрения. — А как он будет чувствовать себя? Как будут чувствовать себя другие дети? И что будет, когда тебе наскучит вся эта игра? Когда ты решишь, что устал? Ты вернешься к законной семье? А как же я?

— Милана…

— Ты говоришь, что не сможешь отказаться от меня… А я не смогу делить своего мужчину ни с кем! Как бы я ни любила тебя, но стать твоей любовницей?.. Нет!

— Ты любишь…

— Это, это подло, Дамир, — я вытирала влагу со щек. — Низко. Это предательство по отношению ко всем. Ты готов сделать несчастными столько людей, и всё ради чего? Репутация хорошего сына и благодарного внука? Господи, как же это эгоистично!

Мне хотелось громко хлопнуть дверью, оставаясь в спальне, куда я сбежала, одной. Быть здесь больше я не могла и не хотела. Схватила джинсы и стала натягивать их, не обращая внимания на Дамира, что стоял в дверном проёме. Сняла и отшвырнула его майку, избегая жадного взгляда, что шарил по моей обнажённой груди.

— Къуш?

— Нет, Дамир, всё! Больше нет твоей пташки. Нас больше нет.

— Тебе надо остыть. Подумай…

— Подумать? Я не паду настолько низко. Никогда. И никогда не буду с человеком, который даже не сделал попытки, чтобы бороться за нас. Может, это не мне, это тебе надо подумать? Повзрослеть? Стать мужиком и отрастить яйца?

— Милана! — зрачок практически слился с радужкой. Дамир стиснул зубы и сжал кулаки. Только меня это не остановило. — Не говори того, о чем…

— Не говорить? — я подошла к нему, почти нос к носу. Страха не было. Была злость. — А я скажу. Ты же презирал своего отца за то, как он поступил с тобой, с твоим братом, с твоей мамой. Ты не смог сладить с младшим братом. Ты был несчастен. А сейчас, повторюсь, хочешь сделать несчастными всех? Меня, ту девушку, всех своих детей? Как ты будешь делить себя, свою любовь? Твой дед тот ещё эгоистичный мудак, и ты такой же. И раз смог предложить мне стать твоей… Ты никогда не любил меня, Дамир. Не любил и не знал.

— Я люблю тебя!

— Сейчас мне на это наплевать, — я усмехнулась. — Пошёл ты со своей непонятной мне любовью! Я ухожу.

Стремительно направляясь к двери, я боролась со слезами. А Дамир шёл за мной.

— Милана, — его ладонь перехватила моё запястье.

— Не смей! Не смей трогать меня! Никогда!

И я хлопнула дверью, прямо у него перед носом.

Мир не рухнул. Земля не разверзлась и не поглотила Дамира. Вот только внутри у меня что-то обломилось. Как в самой обычной лампочке: перегорела нить накаливания, и я погрузилась во тьму. Не внешнюю, внутреннюю.

Я лишний раз убедилась, что любовь странная штука, которая не поддаётся логике. Как за такой короткий срок я умудрилась увязнуть в этом чувстве по самые уши? Не скажу, что не влюблялась раньше. Дважды страдала от безответной любви: один раз к реальному, живому человеку, а ещё к своему кумиру. Рыдала ночью в подушку, не понимая превратностей судьбы и почему мы не можем быть вместе. Но сейчас… сейчас всё было в разы больнее.

Дома я тихо прикрыла дверь своей комнаты и, сползая по ней, уткнулась носом в колени. Плакала, ругая себя за то, что поверила не тому человеку. Принц на вишенке так принцем и остался, вот только из доброго и благородного превратился в чёрствого и циничного. А меня, бедную, несчастную принцесску выкинул, спустив с лестницы, потому что я не прошла отбор и не подошла ему.

Как такое могло произойти со мной? Как отношения, которые длились два с небольшим месяца, переросли в такие глубокие чувства. Это же, по сути, интрижка. Короткий летний роман. «Отпусти и забудь». Тогда почему же так чертовски больно? Как будто душу вывернули наизнанку?

Всё, чего хотелось, это лечь и уснуть. Проснуться и понять, что ничего не было. Что я никогда не попадала под колеса вишенки, что никогда не знакомилась с Дамиром, что… что не влюблялась в него. Тогда бы эта боль не разрослась до размеров бездонного колодца. Но при всей моей хандре я не собиралась, как трусливая собака, поджимать хвост. Хрен он угадал. Стиснув зубы и высоко задрав голову, я пойду утром на работу своим обычным и привычным маршрутом. Мимо маленькой спортивной малышки. Мы с ней подмигнём друг другу, и она поймет, что её хозяину меня не сломить.

А сейчас, и все выходные мне просто хотелось лежать в своей комнате, уставившись в стенку и слушая грустные треки. Никого не видеть и никому ничего не объяснять. Да, вот такая я вполне себе предсказуемая, сентиментальное ничтожество.

В понедельник утром я, при полном параде, подходила к дому Дамира, прокручивая в голове сценарий. Джигит или притаился в своём подъезде, или присел на капот вишенки, ожидая меня. И как только я появлюсь в поле его видимости, он сорвётся с места и помчит ко мне. И попросит прощение, и скажет, что семье придётся принять его выбор, и он умоляет меня вернуться. Но я, вся такая гордая, отвечу, что всё кончено. Но потом сдамся под натиском врага и капитулирую.

Сценарий не утвердили. Небесная канцелярия должно быть смеялась в полный голос читая его, а потом выкинула в мусорную корзину. Вишенка стояла на своём привычном месте. Вот только Дамир не ждал меня и не караулил. Более того, он так ни разу и не позвонил мне в выходные. Так какого же я ждала и надеялась? Ну и ладно, пусть. Пусть так. Плевать.

На следующее утро вишенки около дома не было. Она пропала. Нет, я не рыскала по округе в поисках места новой парковки. Просто я знала примерно, где ещё она могла стоять, кроме как у трансформаторной будки. И мои глаза невольно сканировали пространство, не более. Машина исчезла. А стало быть, исчез и Дамир. И от этого стало ещё больнее.

Всю неделю я, возвращаясь с работы домой, уходила сразу в свою комнату, отказываясь от компании ребят. Я пыталась понять, пыталась разобраться, что со мной не так? Почему за меня нельзя бороться: пойти если не против семьи, то хотя бы попытаться найти компромисс. Ответов не было. Наверное, так можно было и с ума сойти. Уж если хандрить и вытирать сопли, то делать это красиво. Именно поэтому я уселась за пианино. Да, согласна, любимого Шопена виртуозно и без репетиций по несколько часов в день не сыграешь. Но моим эмоциям требовался выход: медленный, печальный и проникновенный.