Длинный коридор. Металлические шкафы по обе стороны, пронумерованные от единицы до двадцати. Аварийное освещение — тусклое, желтоватое, тени ложились густо и косо, как на старой фотографии. Пыль — толстая, серая, нетронутая. Воздух — спёртый, с химическим привкусом.

Здесь не были месяцами.

Шкаф 9. Середина правой стены.

Кирилл открыл створки. Внутри — папки с номерами, полтора десятка, аккуратно расставленные. Личные дела курсантов. Годы на ярлыках: 1999, 2000, 2001…

И за ними — прижатая к задней стенке — папка без номера. Серая, тонкая, с замятыми углами.

Кирилл вытащил её.

Пальцы не дрожали. Он бы не позволил.

Открыл.

Три листа.

Первый — стандартный бланк. Машинопись, герб Академии в правом верхнем углу, казённый шрифт.

«Приказ № 1147-К от 01.09.2001. Зачислить на первый курс Имперской Академии Благородных Воинов курсанта ГРОМОВА Егора Александровича, 1983 г.р., ранг при поступлении — Пламя. Факультет: Боевой. Куратор: мастер Корнеев В.Д.»

Буквы. Цифры. Казённый шрифт на казённой бумаге. А за ними — живой человек. Семнадцатилетний парень, который двадцать три года назад прошёл через такие же ворота, получил такой же мундир, сел в такую же аудиторию.

Его отец.

Второй лист — рукописный. Почерк — мелкий, угловатый, с характерным нажимом на вертикальных линиях. Кирилл узнал его мгновенно: тот же почерк, которым Корнеев подписывал журнал на вчерашнем занятии.

«Курсант Громов Е.А. демонстрирует исключительные способности к адаптивным техникам. Стихийная принадлежность — неклассифицированная (см. отдельный рапорт, гриф „секретно"). Ядро — аномальной структуры, с признаками полиморфного резонанса. Скорость освоения сторонних техник — на порядок выше нормы.

Рекомендация: индивидуальная программа обучения. Ограничение контактов с представителями Канцелярии Особых Дел.

ПРИМЕЧАНИЕ (от руки, другими чернилами): курсант осведомлён о природе своего Ядра и сознательно ограничивает проявления. Считаю необходимым поддержать данную стратегию.»

Кирилл перечитал примечание. Ещё раз.

«Сознательно ограничивает проявления.»

Он прятался. Как я. Двадцать три года назад — та же игра. Те же правила. Тот же Корнеев, который прикрывает и молчит.

Только тогда — не получилось.

— Третий лист, — тихо сказала Лера. Она читала через его плечо — близко, он чувствовал холод её дыхания на шее.

Третий лист — фотография.

Чёрно-белая. Зернистая. Плотная бумага, чуть пожелтевшая по краям. Двое мужчин на фоне тренировочного полигона — того самого, на бетонной площадке за учебными корпусами, где Кирилл два дня назад разнёс манекен.

Слева — Корнеев. Молодой, лет тридцать — тридцать с небольшим. Без седины, без половины шрамов. Лицо — то же самое: каменное, собранное, из тех лиц, которые не стареют, а затвердевают. Руки скрещены на груди. Мундир с нашивкой мастера — точно такой же, как сейчас.

Справа — парень. Высокий, на полголовы выше Корнеева. Тёмные волосы, короткая стрижка. Скулы — широкие, резкие. Подбородок с ямочкой. Глаза — даже на чёрно-белом видно, что светлые. И улыбка. Широкая, мальчишеская, открытая. Улыбка человека, который стоит на пороге жизни и не знает, что жизнь уже разбегается, чтобы ударить.

Кирилл смотрел.

Мои скулы. Мой подбородок. Мой разрез глаз.

Он не помнил этого человека. Не мог помнить — ему было меньше года, когда всё закончилось. Двадцать лет он знал о своём отце только три факта: фамилия, род, мёртв. Строчка в закрытом файле, который он взломал в четырнадцать. Пустое пятно на месте, где у других людей — воспоминания.

А теперь — лицо. Настоящее, живое, с улыбкой, от которой что-то внутри Кирилла — глубже Ядра, глубже контроля, в том слое, куда он не пускал никого и никогда — натянулось и загудело, как струна перед тем, как лопнуть.

Егор Громов. Отец.

Рука Егора лежала на плече Корнеева. А Корнеев — не улыбался, нет. Но стоял рядом. И в этом «рядом» было больше, чем в любых словах. Не куратор и курсант. Что-то другое. Старшее. Настоящее.

Ты знал его. Ты его защищал. И ты двадцать три года хранишь это в себе — молча, с каменным лицом.

Зачем, мастер? Зачем ты здесь — до сих пор, в этой Академии, где всё пропитано тем, что случилось потом?

— Кирилл, — голос Леры. Тише, чем обычно. — Переверни.

Он перевернул фотографию.

На обороте — надпись. Не Корнеевым почерком. Другим: крупнее, торопливее, с нажимом, продавившим бумагу. Кто-то писал быстро, нервно, может быть — в темноте, может быть — на бегу.

«Он знает про мальчика. Беги.»

Шесть слов.

Кирилл прочитал. Перечитал. Ещё раз — медленно, по буквам, как будто в них спрятан шифр.

«Он.» Кто? Чернов? Император? Кто-то из других родов?

«Знает.» Не подозревает — знает.

«Про мальчика.» Не «про Громова», не «про наследника» — про мальчика. Слово родителя. Или того, кто любил.

«Беги.» Не «спрячься», не «подготовься» — беги. Последний довод. Когда прятаться уже поздно.

Кто писал? Кому? Когда? До уничтожения рода — или после? Предупреждение, которое пришло вовремя, — или которое опоздало?

— Три минуты, — сказала Лера.

Кирилл действовал быстро. Фотографию — за пояс, под мундир. Приказ и характеристику — обратно в папку. Папку — в шкаф, на то же место, между теми же делами. Створки — закрыть. Рукавом — по ручке.

Фото — единственный уникальный документ. Приказ и характеристика — копии, они в базе. Пропажу папки заметят. Пропажу одного фото из папки — может быть.

А может — и нет.

— Уходим.

Они развернулись к выходу — и Кирилл замер.

Шаги.

Сверху. По лестнице. Три пары ног — чёткие, быстрые, военные. Не охранник, который нехотя плетётся проверить сигнал. Люди, которые знают, куда идут.

И идут быстро.

Лера услышала в ту же секунду. Ни слова — только взгляд, короткий, острый, и еле заметный кивок в сторону дальнего конца коридора.

Кирилл метнулся к последнему шкафу. За ним — угол, тень, и у самого пола — вентиляционная решётка. Полметра на полметра, крепление — четыре болта, ржавые, вросшие в бетон.

Лера присела рядом. Тронула решётку — не поддалась.

Шаги — второй подвальный. Ближе.

Кирилл положил ладонь на верхний болт. Микроимпульс Ядра — кинетика, точечная, в резьбу. Металл хрустнул, болт провернулся. Второй — тем же способом. Третий. Четвёртый. Решётка упала ему в руки.

— Давай.

Лера скользнула в короб — гибко, бесшумно, втянула плечи и исчезла в темноте. Кирилл за ней. Втянул решётку, прижал к раме изнутри — пальцами, на весу. Болтов нет, держится только на его руках.

Дверь третьего подвального уровня открылась.

Свет — резкий, белый — полоснул по коридору. Фонарик, тактический, военный.

— Контур сработал шесть минут назад, — первый голос. Молодой, деловитый, с армейской чёткостью рапорта. — Пересечение периметра. Код — корректный.

— Кто-то знает код, — второй. Грубее, старше.

— Все знают код, — третий.

Третий голос — и Кирилл в темноте жестяного короба почувствовал, как каменеют мышцы вдоль позвоночника. Не от холода — от узнавания. Нет, он не слышал этот голос раньше. Но он знал этот тип. За две жизни — десятки раз. Голос человека, которому не нужно повышать тон, потому что его слушают всегда. Ленивый, мягкий, с тягучими гласными и паузами в тех местах, где другие ставят точки.

Так говорят палачи, которые любят свою работу.

— Код — год основания, — продолжил голос. — Его знает любой идиот с брошюрой. Меня интересует не код. Меня интересует — зачем.

Шаги по коридору. Медленные, уверенные. Кирилл видел через щели решётки — снизу, из темноты, как из норы — три пары обуви. Две — стандартные военные ботинки, тяжёлые, начищенные. Третья — туфли. Чёрные, узкий носок, ручная работа. Блеск — зеркальный, без единого пятнышка, как будто владелец не ходил по полу, а парил над ним.