Лера смотрела.

Не на книгу. На него.

— Что? — спросил Кирилл.

— Вырезанные страницы, — Лера взяла том, провела пальцем по обрезу. Тонкие бледные пальцы, мозоль на среднем от ручки. — Клей на корешке пожелтевший. Изъято давно, лет десять, может, больше. Но это тебя не удивило.

— Почему ты так решила?

— Потому что ты не спросил «а что тут было?». Любой нормальный человек спросил бы. Ты — нет. Ты прочитал заголовок и сжал книгу так, что костяшки побелели. Не удивление. Злость.

Ледовская. Замечает костяшки. Зрачки. Интервалы между переворачиванием страниц. Через неделю она будет считать мой пульс по вене на виске.

— Мне не нравится, когда портят книги, — сказал он.

— Врёшь.

— Конечно. Но красиво.

— Нет. Не красиво. Ты повторяешь эту фразу, когда не хочешь отвечать. Второй раз за два дня. Паттерн.

Чёрт. Она права. Повторяюсь. Непростительно.

Кирилл закрыл том и посмотрел Лере в глаза. Светлые, холодные, с крошечными серебристыми крапинками вокруг зрачка. Глаза человека, который разбирает мир на детали и складывает обратно — но уже в своём порядке.

— Тебе не нужен ассистент для проекта, — сказал он. — Ты справишься одна быстрее. Зачем я тебе?

— Я уже говорила. Ты — интересный.

— Интересный — это причина для наблюдения, не для партнёрства.

— А кто сказал, что это не наблюдение?

Пауза. Они смотрели друг на друга через стол, заваленный книгами. Двое людей, которые врут друг другу и знают, что врут, и знают, что другой знает.

Мне это нравится больше, чем должно.

— Ладно, — Кирилл откинулся на спинку стула. — Наблюдай. Но учти — я тоже наблюдаю.

— Справедливо.

Лера вернулась к конспекту. Кирилл — к первому тому. Они проработали ещё час в тишине, но что-то изменилось. Тонкое, как трещина во льду — невидимая, но уже непоправимая.

Она заметила мою реакцию на «Нулевую стихию». Не поняла ещё — но запомнила. Теперь это — в её уравнении. Рядом с моей стойкой, моим пульсом, моим кинетическим ударом на полигоне.

Сколько переменных ей нужно, чтобы решить задачу?

Лекция Игнатовой — два часа теории стихий. Пепельноволосая женщина с ожогом от шеи до ключицы говорила ровно, но каждое слово ложилось как кирпич в кладку. Она знала предмет не из учебников — из шрамов.

Базовая теория: шесть классических стихий, шесть линий Ядра. Огонь, лёд, земля, ветер, тени, свет. Всё это Кирилл знал наизусть — в прошлой жизни терминология отличалась, но суть та же. Слушал вполуха, конспектировал для вида.

Интересное — на сороковой минуте.

— Стихийные девиации встречаются редко, — Игнатова переключила слайд. — Двойные стихии — один случай на десять тысяч пробуждённых Ядер. Задокументировано четырнадцать случаев за историю Империи.

— А тройные? — спросил кто-то из задних рядов.

— Ни одного подтверждённого. Теоретически невозможно — Ядро не выдержит конфликта трёх стихийных резонансов. — Она помолчала. — Были… теории. О других типах аномалий. Ядрах, которые работают не как источник стихии, а как… Впрочем, это выходит за рамки курса.

Она переключила слайд — быстро, резче, чем обычно. Следующая тема — «Стихийная совместимость в бою».

Она начала говорить — и остановилась. Не забыла. Решила не продолжать. Сама или потому что ей велели?

Кирилл отметил и двинулся дальше. Игнатова — не приоритет. Приоритет — конверт в кармане. Шкаф 9. Третий подвальный. Тикающие часы.

«Торопись. Не ты один знаешь про шкаф 9.»

12:27. Обед — каша, хлеб, чай. Шесть минут. Один стол у стены, без таблички.

Лёха подсел.

— Ты чего мрачный?

— Задумался.

— О чём?

— О каше. Серьёзная каша. Заставляет переоценить жизненные приоритеты.

Лёха хмыкнул. Ковырнул свою порцию.

— А я на лекции Белозёрского чуть не заснул. Он рассказывал про Войну Пяти Родов. Ну, когда Громовых уничтожили. Представляешь — целый род, полностью. Как такое вообще возможно?

— Возможно, если четверо объединятся против одного.

— Жёстко. — Лёха покачал головой. — А за что их? Белозёрский сказал — мятеж против Императора. Но звучит как-то… не знаю. Мутно.

— Мутно, — согласился Кирилл. Голос — ровный. Лицо — спокойное. Внутри — стена.

Семнадцать лет. Я тренировал эту мышцу семнадцать лет. Слышать слово «Громовы» — и ничего не чувствовать. Или чувствовать, но не показывать. Разница есть только для меня.

— Ладно, мне в канцелярию, — Кирилл встал. — Документы по стипендии.

— Удачи! — Лёха махнул ложкой.

Кирилл вышел из столовой. Повернул к западному крылу.

Быстрый шаг, не бег. Аллея, липы, гранит. Расписание в голове: до следующей пары — полтора часа. Семь минут до корпуса «Запад». Пять в подвале. Семь обратно. Запас — сорок минут на непредвиденное.

Когда у меня в последний раз не было непредвиденного?

На полпути — голос за спиной.

— Безродный.

Ну конечно.

Лера Ледовская. Стояла у каменной скамейки, будто ждала. Учебник подмышкой — тот же. Закрытый.

— Ледовская.

— Канцелярия?

— Да.

— Канцелярия в обед закрыта. С двенадцати до двух. Расписание на стенде у входа.

Кирилл остановился. Посмотрел на неё.

— Ты ждала меня здесь.

— Я сидела на скамейке и читала.

— Учебник закрыт.

— Я задумалась.

— О чём?

— О том, куда идёт человек, который утром сжал книгу до белых костяшек при слове «Нулевая стихия», — и теперь торопится к единственному корпусу, где хранятся закрытые архивы.

Тишина. Ветер шевельнул липы.

Она связала. Утренняя реакция на вырезанные страницы — и направление, в котором я иду. Два факта. Один вывод.

— Архивное крыло, — сказала Лера. — Третий подвальный. Ты идёшь за чем-то конкретным. Не знаю за чем. Но знаю, что ты — безродный стипендиат в сером мундире. Если охрана обнаружит тебя в закрытом подвале — отчисление. Если обнаружат меня — «изучает родовые записи». Тебе нужно прикрытие.

Она стояла перед ним: тонкая, прямая, бело-синяя, с абсолютно серьёзным лицом. Предлагала себя — не из дружбы, не из доброты. Из расчёта. И из того особого ледовского любопытства, которое не отпускает, пока не получит ответ.

Не брать — она пойдёт потом одна. Найдёт то же самое. Без моего контроля. Брать — она увидит. Всё, что я найду, она увидит тоже.

Какое из двух зол — меньшее?

Три секунды.

— Идём, — сказал Кирилл.

Корпус «Запад». Массивные двери, бронзовые ручки с патиной. Внутри — гулкие коридоры, административные кабинеты, обеденная тишина. Только гудение ламп и далёкий стук шагов двумя этажами выше.

Лестница вниз — узкая, бетонная. Стены крашены серым, краска пузырится от сырости. Лампы — через одну, половина мигает. Первый подвальный — стеллажи с учебными материалами, запах бумаги. Второй — трубы, щитки, ржавые вентили, подвальная сырость.

Третий.

Стальная дверь. Кодовый замок — цифровая панель, потёртая, с затёртыми кнопками. Рунный контур по периметру: голубоватые линии мерцали еле заметно, как пульс засыпающего зверя.

Лера тронула руны кончиком пальца — не касаясь, в миллиметре от поверхности.

— Сигнализация. Стандартный имперский контур, серия «Дозор». Если пересечём периметр — система запишет время и факт входа. Передаст на пульт.

— Как быстро среагируют?

— Зависит от смены. Если дежурный внимательный — минут десять. Если нет — пятнадцать. Но рассчитывай на худшее.

— Пять минут внутри. Не больше.

— Мало.

— Я знаю, что ищу.

Кирилл набрал код. 1-8-4-7.

Замок щёлкнул.

Лера посмотрела на него.

— Год основания, — сказал он.

— Триста миллионов годового бюджета, — сказала она, — и код — из школьного учебника.

— Добро пожаловать в систему.

Он толкнул дверь. Руны мигнули красным — ярко, на секунду, как предупреждение. Вернулись к голубому.

Часы пошли.