[Для ритуала. Время пришло.]

Я устало облокотился спиной на ствол дерева.

— Ты так и не объяснил мне, в чём его суть, — сказал я, краем глаза следя за медленно приближавшимися самураями. — Ритуал подразумевает правила — слова, жесты, действия, всё должно следовать одной схеме. Более того, почему сейчас? Почему они?

[Не важно. Ты поймёшь. Сейчас.]

Предчувствуя предстоящую передачу информации, я покрепче ухватился за дерево, и, как оказалось, не зря. На пару секунд я потерял окружение и покачнулся, но сумел удержаться.

— Отлично. Просто замечательно. Похоже, теперь я знаю, как проводить ритуал. Но может ты ответишь на другие мои вопросы?

[Ответы придут в процессе.]

Я сдержал рвущееся наружу негодование и прикрыл глаза. Спорить с ним было бессмысленно.

Тем более, что двое мужчин уже почти добрались до моего дерева.

Бесшумно падая на плечи тому, что шёл позади, быстро и сильно хлопаю тому по ушам. Спрыгнув с его плеч, подныриваю к удивлённо обернувшемуся второму, вырубая его резким апперкотом ногой. Развернувшись, добавляю в челюсть упавшему на колени первому, отправляя и его в нокаут.

Выдохнул.

Подойдя поближе, я осмотрел лежащего передо мной человека. Мужчина, около сорока лет, темноволос. Никаких особых примет. Обшарив его, я не нашел ничего кроме очень скромного и пустеющего кошеля.

Бессмысленное действие. Я просто тяну время.

Собравшись с духом, я достаю кунай и, прежде чем передумать, резко делаю надрез на своей ладони.

— Боже, услышь мой зов. Прими это подношение и смилостивись над рабом твоим.

Слова скребут язык. Я чувствую тошноту.

Аккуратными движениями я рисую своей кровью Тории, символ священных врат, на лбу у самурая.

— Даруй силы слуге своему, раздели с ним трапезу свою.

Я прикладываю левую ладонь к нарисованному символу и чувствую, как что-то подступает к горлу.

Осталась лишь одна фраза. Она была слегка странной, в том плане, что у неё были вариации. Но мне было всё равно. Я хотел побыстрей закончить всё это. И я выбрал наобум.

— Сто дней!

Эйфория.

Лимбическая система заходится в припадке, прилежащее ядро плавится от перегрузки.

Кураоками поглощает что-то из этого человека, и я ем вместе с ним.

Сдвиг.

Я смотрю осознанный сон.

Это жизнь самурая, которого я поглощаю. Минута за минутой, секунда за секундой. Я не могу промотать то, что вижу. Я не могу заблокировать то, что он чувствовал. Я заперт, и я ем. Он ест.

Это обычная похлёбка. Но овощей в ней почти нет. Как и соли. Как и вкуса.

Напротив меня сидит маленький мальчик, с такой же тарелкой.

Я не знаю, как его зовут, но чувствую чужеродную заботу к нему.

Сын? Воспитанник?

Они почти не говорят. Не только за столом, но и в повседневной жизни.

Я всё ещё не могу промотать то, что вижу и чувствую. Как самурай ест, ходит в туалет, хрипло спорит с продавцом за гроши. Как он напивается в баре со своими старыми друзьями. Как тренируется с катаной на заднем дворе. Как мастурбирует, шёпотом зовя чьё-то имя.

Лишь сон проматывает время, даря передышку.

День за днём, неделя за неделей, я продолжаю жить в его теле, чувствовать его чувства.

Спустя некоторое время, его рутина прерывается. Судя по обрывкам разговоров, он был на мели. Он нанимается в отряд охраны торгового корабля, одного из немногих, что всё ещё посещают страну. Его единственное условие — сына он возьмёт с собой.

Капитан оказывается человеком приятным, и легко соглашается. Быстро выясняется, что самурай не переносит качки, но показывать слабость ему запрещает гордость.

Я страдаю вместе с ним.

Время идёт, и корабль без особых проблем добирается до пункта назначения. Капитан говорит, что он пробудет в порту ещё неделю. Самурай и его сын свободны делать что хотят на это время.

Они радостно соглашаются, но радость эта мимолётна, и растекается в горечь. Местные условия жизни оказываются несоразмерно лучшими, чем на их родине. Продукты стоят почти ничего, нет вездесущих стражников, люди порой даже улыбаются, просто идя по улице. Эта разница гложет его, насмехается над ним, топчется по давно забытым больным местам. Потому что он помнит лучшее время, в отличие от своего сына? Я не знал.

Но в тот же день, самурай испытывает шок, выбивающий из его головы все остальные переживания. На огромном плакате он видит Её — Принцессу Страны Снега, в чью смерть верили все. Он расспрашивает о ней кого может. Фудзиказе Юкие, говорят они. Юный талант, актриса.

Шок оборачивается решимостью.

Время продолжает ползти.

Самурай оживает. Его тренировки становятся более регулярными, интенсивными. Он не владеет чакрой, но его талант с мечом вышколен тысячами часов тренировок. Его сын, видя преображение, становится заметно радостней и активней. Они начинают чаще разговаривать.

Маршрут торгового корабля не долог, и через пару недель путешествия они снова в стране Снега.

Самурай оставляет сына дома и встречается с одним из своих друзей. Он рассказывает, что заполучил важный секрет, и что ему нужно встретиться со «старой гвардией». После короткой беседы они отправляются в путь.

Их встречают разбойники.

Я чувствую синяк от стрелы, не пробившей доспехи. Чувствую порезы, оставленные поржавевшей сталью. Чувствую смертельную усталость.

Чувствую радость, потому что понимаю, что скоро всё закончится.

Это происходит через пару часов.

Резкая боль, звон в ушах, дезориентация. Секундой спустя — снова боль и чернота.

Я снова я.

Я наконец-то понял, в чём смысл ритуала. Я кормлю Кураоками куском души, определяя размер последней фразой молитвы.

И я ем сам. Но не душу, нет. Я ем память, в тех же размерах. Вариаций всего несколько.

Десять дней. Сто дней. Тысяча дней. Десять тысяч.

Миллион.

Меня вывернуло на снег, словно желудок пытался избавиться от чужих воспоминаний. Бесполезно. Они выжжены в моей памяти, и я могу вспомнить любую секунду.

Но к своему удивлению я обнаружил, что моё сознание быстро справилось с бардаком в голове. Подозрительно быстро, даже. Сто дней чужой жизни разложились по полочкам и стали полностью доступны, больше не давя на сознание своей инаковостью.

Основная проблема была в другом.

Я съедал память. Оригинальный владелец терял её навсегда.

В этом были плюсы и минусы. Плюс состоял в том, что самурай не вспомнит меня и факта нападения.

Минус — то, что он знал государственно важный секрет, что поменял его жизнь и мог поменять жизнь многих других. Его сын видел изменения и, возможно, что-то заметил. Его другие друзья тоже могли заметить. Ладно, это всё ещё мелочи. Но его напарник знал больше, и знал о нападении.

Проделать то же самое и с напарником? Один человек, потерявший память — случайность. Двое — закономерность. Если я ещё и к сыну сунусь…

И что насчёт принцессы? Не обрёк ли я только что целую страну? Но что она могла сделать, без поддержки шиноби? Да и судя по виденному мной, сдалась ей эта бедная страна. У неё впереди успешная жизнь и карьера.

Медленно я взял в руку выпавший в процессе ритуала кунай.

Если они просто исчезнут… Так будет лучше, разве нет?

«Умерли от ран, полученных в бою с разбойниками». Просто и понятно. Совсем не подозрительно — или подозрительно, но в удобном для нас ключе.

Всего лишь пара ударов.

Кто они мне, в самом-то деле? Плевать я хотел на судьбу его сына и на их отношения. В аду видел этот разрастающийся огонёк надежды на лучший мир, что чувствовал самурай.

Это меня не касается.

Мне всё равно.

…Мягкая, тёплая ладонь накрывает мою дрожащую руку с оружием, остановившемся у горла бессознательного мужчины. Другая вытирает слёзы с моих щёк.

Я плакал?

— Шшш, всё в порядке, — шепчет Мадока. — Не спеши. Мы вместе со всем разберёмся. Нет ничего глупей, чем обрывать чью-то жизнь, находясь в таком состоянии. Разве ты забыл?