— Ну же, Элара, не сдерживай себя, — он смотрел в ее глаза и впитывал ее эмоции. Затем он вжал ее в себя, зажав между ними ее сорочку, одна рука продолжала ласку, вторая подняла ее ногу, дав ему больший доступ к самому горячему ее месту. Она, ахнув от внезапности, уперлась лбом ему в грудь и попыталась вырваться, но ничего не получилось. Он стал еще более интенсивно ласкать её клитор, уже всей рукой, которая давила на самую чувствительную точку то очень нежно, едва касаясь, то сильно и властно. От такого напора, открытости и умелой стимуляции совсем скоро у Элары не осталось сил сдерживаться, внутри что-то сжалось и взорвалось. Он не прекратил ласку, из-за чего она еще несколько раз дернулась и вцепилась ногтями в его предплечья.

Он бережно опустил ее ногу, все еще прижимая девушку к себе, поднял руку, которой ласкал, с удовольствием втянул в себя ее аромат.

— Ты вкусная. И горячая. И подчинишься. Теперь не сможешь отрицать.

Элара еле стояла на ногах и тяжело дышала, упершись лбом в его грудь. В конце концов, собравшись с силами, она оттолкнула его, сделав полшага назад. Подняла руку, пытаясь дать пощечину, но слабая попытка была тут же прекращена его рукой.

— Вы использовали меня. — Она не отступила — отступить значило признать, что хочет отступить. — Желание — это не согласие.

— Я знаю, — сказал он.

Это остановило её. Она ожидала чего угодно — возражения, давления, очередного красивого слова. Не этого.

— Знаете, — повторила она медленно.

— Да. — Он убрал руку. — Я не собираюсь брать то, чего вы не даёте. — Пауза, в которой было что-то сложное. — Но я не собираюсь притворяться, что не хочу.

Она смотрела на него.

— Вы хотите меня, — сказала она. — После всего.

— До всего, — поправил он. — С озера. Это было первое.

— И потом вы решили жениться из мести.

— И потом я решил жениться, — сказал он. — Мотивов было несколько. Я уже не уверен, какой был главным.

— Месть была, — сказала она.

— Была, — согласился он.

— И желание было.

— Было.

— И что сейчас?

Долгое молчание. Он смотрел на неё — на её волосы в свете свечи, на рубашку, на босые ноги на деревянном полу. Смотрел как смотрят на то, чего хотят и не берут — с усилием, которое видно.

— Сейчас — то же самое, — сказал он. — Оба.

Элара стояла и чувствовала, как что-то внутри неё борется само с собой — голова, которая всё понимала и помнила про капкан и яблоню, и тело, которое чувствовало тепло его магии в воздухе между ними и хотело этого тепла ещё ближе, даже после всего того, что только что произошло.

Это была настоящая война. Тихая, внутренняя, бескровная — и от этого не менее изматывающая.

— Давайте просто ляжем спать, Кейран, — сказала она наконец.

Голос у неё был ровный. Она гордилась этим ровным голосом. Он смотрел на неё ещё секунду.

— Хорошо, — сказал он.

Она легла на свой край кровати — у окна, отвернувшись к стене. Натянула одеяло до плеч. Слышала, как он двигается по комнате — тихо, без резких звуков. Как гасит лишние свечи. Как ложится на другой край.

Между ними было пространство кровати. Она лежала и слушала его дыхание — ровное, и она не знала, спит он или нет, и не собиралась проверять. За окном был ветер в незнакомых деревьях. Она слушала его тоже.

Долго не спала.

Тело всё ещё помнило произошедшее, оно сдалось его ласкам. Это было несправедливо и неудобно, и она злилась на это тихой, бессильной злостью человека, которого подвели в самый неподходящий момент.

Желание — это не согласие, сказала она ему. И себе тоже.

Это была правда. Но правда не делала ночь короче.

Утром он был уже одет, когда она проснулась.

Стоял у окна, смотрел на дорогу. Обернулся, когда она села.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — сказала она.

На лице у него было выражение человека, который принял решение. Она это видела сразу — по тому, как он держал плечи, по тому, как смотрел: прямо, без вчерашней горячей тьмы в глазах. Сейчас он был снова закрытым. Собранным.

— Я еду в столицу, — сказал он. — От развилки. Вас и слуг карета довезёт до усадьбы.

Она смотрела на него.

— Вы уезжаете.

— Да. Дела.

— На следующий день после свадьбы.

— Да, — повторил он. И добавил, чуть тише: — Думаю, вам нужно время. В усадьбе. Привыкнуть.

— А вам? — спросила она. — Вам тоже нужно время?

Пауза.

— Возможно, — сказал он.

Она встала. Подошла к умывальнику, плеснула воды на лицо — холодной, она попросила именно холодной, — и смотрела на своё отражение в маленьком зеркале. Рыжие волосы, веснушки, серо-зелёные глаза, которые смотрели на неё с вопросом, на который у неё не было ответа.

Думала: он уезжает. Она едет в незнакомый дом одна.

Думала: это то, чего она хотела — или думала, что хотела. Своё пространство, никто над душой.

Думала: ночью он мог взять, что так хотел. Особенно после ласк. Она была в его комнате, на его условиях, и физически он был сильнее. Он не взял. Отступил.

Это что-то значило — или не значило ничего, просто расчёт на другое время.

Она не знала. Не знала его достаточно, чтобы знать.

— Корас встретит вас, — сказал он. — Он опытный и знает, как со мной связаться. Пишите, если что-то нужно.

— Напишу, — сказала она.

Она собрала волосы, заплела. Оделась. Всё это молча, потому что говорить было нечего — или было много, но не здесь и не сейчас.

Развилка пришла в полдень.

Межевой камень, старый, поросший мхом. Направо — в столицу. Налево — к усадьбе.

Карета встала.

Кейран вышел, отдал распоряжения слугам. Потом подошёл к ней. Она стояла у обочины и смотрела на камень.

— Элара.

Она обернулась.

Он стоял в шаге. Смотрел — серьёзно, внимательно, без вчерашней горячей тьмы, но и без утренней закрытости. Что-то среднее. Что-то, что она не успела научиться читать.

— Корас знает дом, — сказал он. — Доверяйте ему в хозяйственных вопросах. В остальном — себе.

— Я всегда себе доверяю.

— Знаю. — Пауза. — Это хорошее качество.

Она смотрела на него.

— Кейран, — сказала она. — Скажите мне честно. Сейчас. Что вы хотите от этого? В конце — чего вы хотите? И что значило то, что было вчера?

Долгое молчание.

Ветер шёл по дороге, поднимал пыль у камня. Лошади переступали.

— Не знаю, — сказал он. И это прозвучало — впервые за всё время — как настоящее. Не красивое. Просто настоящее.

Она кивнула.

— Тогда и я не знаю, — сказала она. — Но я буду в усадьбе. Как договорились.

Она повернулась и вошла в карету.

Дверца закрылась. Она не смотрела в окно. Смотрела на пустое место напротив — где он сидел всю дорогу с нечитаной книгой и тёплыми руками на переплёте.

Карета тронулась. Налево.

За окном, удаляясь, — звук копыт на другой дороге. Направо. В столицу.

Она слушала, пока не стихло.

Потом — тишина. Лес. Незнакомая дорога.

Она думала про ночь — про то, как он смотрел, как она стояла с платьем в руках и не ушла. Про тепло его магии в воздухе. Про то, как тело отвечало — само, без её разрешения, без учёта того, что она знала и помнила.

Желание — это не согласие. Это она сказала правильно.

Но желание было. Это тоже была правда.

И злость была. И обида. И понимание, что её провели — тонко, терпеливо, с яблонями и разговорами про магию. И где-то под всем этим, совсем тихо, — что-то ещё, чему она не давала имени и не собиралась давать. Не сейчас.

Сейчас — усадьба. Мельница, которая плохо работает. Корас с его опытом и поднятой бровью. Тоше, которого отец привезёт через неделю.

Остальное — потом. Если захочет — разберётся. Если нет — тоже ничего. Она отвернулась от пустого сиденья и посмотрела в окно. Лес шёл и шёл — чужой, незнакомый, и всё-таки лес. Земля везде земля.