Личный регистр прошёл вслух не первым; первым прошёл служебный.

— Ваше превосходительство, прошу час, не больше.

— Сегодня?

— Сегодня. На Перепелиной.

Кондратенко не отнял взгляда от схемы, не повернул шеи. Только пальцы правой руки, державшие угол листа, сдвинулись вниз на полдюйма — и встали.

— У меня в семь — форт.

— Я прошу час до форта. Я прошу его не на бумаге.

Это была невзрачная фраза, и он её произнёс невзрачно. Никакой Голливудской сухой сжатости; никакого «господин генерал, поверьте мне». Считать, капитан. Только то, что нужно сказать: Перепелиная держит правый фланг подходов к форту номер два с дальнего угла; батарея Семёнова стоит так, что при дневном штурме её сектор обрезает японскую пехоту, идущую от гряды к рву правого крыла, на расстоянии пятисот шагов до рва; но обрезает только при условии, что инженерный расчёт по передним брустверам Семёнова исправлен с учётом того, что за прошедшие десять дней рельеф у подошвы Перепелиной двинулся — не сильно, на полусажень, но ровно так, что вынос двух орудий из-под стенки траверса теперь невозможно сделать руками одной упряжки; нужно решить, выносить ли заранее, и куда; и нужно решить это, на месте, глазом — не Рашевского, который утром встанет на форт и встанет правильно, а его, Кондратенко.

Он излагал это пятнадцать секунд и за пятнадцать секунд не моргнул.

Кондратенко моргнул один раз, медленно. На лице ничего не произошло. Только кашлянул в ладонь — не в платок, в ладонь, — короткий, не разорванный, и звук у кашля был сегодня уже не служебный с самого начала. Звегинцев, стоявший у двери, шагнул ровно на полшага вперёд и подал серый платок, не дожидаясь — и Волков увидел, как Кондратенко принял платок не глядя, прижал к губам, отнял; на сером — короткая красная нитка, не пятно, нитка, как от иголки. Он сложил платок в нагрудный карман — не в боковой, в нагрудный — и пуговицы шинели не расстегнул.

— Ваш расчёт по выносу — тут?

Не на «у вас на бумаге?». На «тут?» — то есть в голове, у Волкова. Это была первая уступка.

— Тут, ваше превосходительство.

— Покажете на месте.

— Покажу.

— Час.

— Час.

Кондратенко повернул голову к Звегинцеву.

— Поручик. На форт — отложим на десять. Перепелиная — сейчас. Михеев у крыльца? Двуколка?

— У крыльца, ваше превосходительство.

— Бумажку на форт — Рашевскому, со мной не приходит, я приду сам. Пусть свод не торопит, доделает по утреннему расчёту. Доедем — приедем. Капитан, Дмитрий Алексеевич, шинель.

Личный регистр прошёл через служебный, как нитка через игольное ушко: не задерживаясь, не споткнувшись, по привычке. Кондратенко уже смотрел в дверь.

Иконка под левой ключицей у Волкова в эту секунду не нагрелась и не остыла. Просто оказалась на месте — четвёртой нотой, ровной, ниже ноября.

Дорога на Перепелиную в декабре с пятого часа утра — не дорога, а след дороги: серый накат по серому грунту, две колеи с проступающей под колесом мерзлотой, обмёрзлые крупнокаменные обочины, две низкие казачьи лошадки в инее, кучер-китаец в стёганке поверх тулупа, никакого разговора. Михеев сидел у Кондратенко по правую руку, без двух лишних слов, шинель на плече без застёгнутого крючка у горла; мигал длинно, медленно, через раз. Волков — слева. Кондратенко в середине; молчал. Между сапогами Звегинцева — кожаный планшет с двумя картами и тонкой линейкой; планшет не открывался.

Двуколка взяла большую дугу мимо форта номер два — не подъезжая к воротам форта ближе чем на четверть версты. Этого Волков не просил вслух; этого Кондратенко не предлагал вслух; кучер свернул сам, потому что так было короче, и так было меньше открытого камня. На дуге, от поворота на восточную дорогу, форт стоял у горизонта длинным низким силуэтом с тремя пятнами тёмного — это были каземат правого крыла, левый траверс и низкая горжа. Над фортом висели два фонаря на жердях, ещё не погашенные после ночи; у ворот стояла одна повозка с цементом, двое нижних чинов разгружали. Всё было обыкновенно.

— Сергей Александрович там с пяти?

— С пяти, ваше превосходительство, — сказал Звегинцев. — С четырёх. Связь по телефону до семи, потом перерыв до восьми, потом до полудня, потом — как пойдёт.

— Скажите ему в восемь, — сказал Кондратенко, не оборачиваясь, — что я приду в одиннадцать.

— Слушаюсь.

В одиннадцать. Не в десять. Это была вторая уступка, и Волков её не просил; Кондратенко сделал её сам, по своей мерке.

Перепелиная начиналась за поворотом в полтора версты от форта — не пологим взгорком, как вначале думаешь по карте, а коротким, обманно крутым подъёмом с северного склона, с двумя ступенчатыми террасами и одной голой полусаженью между ними, простреливаемой с двух сторон. У подножия — небольшая команда полковника Семёнова: тот самый Семёнов, с Высокой; тот самый широкий разворот плеч, та же выгоревшая шинель, тот же взгляд человека, который не двигает своих людей. Поприветствовал кратко, без удивления — про эту дугу его предупредили накануне в полтретьего ночи: первый удар Волкова в этот день прошёл через Михеева, словом, без бумаги, в десять часов вечера первого декабря. Семёнов дал двух стрелков провожатыми — без приказа, по собственному пониманию; стрелки шли впереди, неспешно, выбирая ногу, не оборачиваясь.

Поднимались минут восемнадцать. Кондратенко шёл ровным шагом, не быстрее, чем Михеев сзади, не медленнее, чем стрелок впереди; раз остановился — у первой террасы — и поднёс ладонь ко рту, не платок, ладонь. Сложился короткий кашель и второй, длиннее. Звегинцев, шедший четвёртым, не двинулся с места: сегодня платок не подавался. Сегодня Кондратенко платок принял у себя сам, из нагрудного, отнял от губ, посмотрел на платок одну секунду, сложил, убрал. Не в боковой; обратно в нагрудный.

— Капитан.

— Слушаю, Роман Исидорович.

— Расчёт ваш по выносу.

Волков вынес расчёт глазом, не словом, на ходу, с короткими паузами у каждой третьей сосновой жерди старого ограждения батареи. Два орудия Семёнова стояли за низким валом из мешков с песком и щебня; вал был просторный, не тесный, с отдельной отлогой ступенью под казённик правого; впереди — через сорок саженей — гребень, за гребнем — широкая складка местности, простреливаемая из двух точек. Обмер на глаз: точка, в которую могут вынести правое орудие при штурме форта, — за гребень, на пять саженей вправо от старого пристрелянного валуна; точка для левого — две сажени влево от той же оси; кобылка под лафетом цеплять заранее не надо, цеплять по сигналу с форта; сигнал — три коротких, один длинный, два коротких, гелиограф или ракета; провод — старый, его недели две назад тянули заново, держит. Время выноса — четыре с половиной минуты в ясный день, шесть в дождь; в декабре — пять, по мерзлоте.

Кондратенко слушал, не глядя в лицо Волкову. Глаза его были на гребне, потом на валуне, потом на складке местности; губы сложены ровно. Один раз он перебил: «Левое — три сажени влево, не две; иначе на щите будет солнце с десяти». Волков повторил вслух — три сажени влево. Он знал, что три, — сказал «две» нарочно, чтобы дать генералу поправить и тем закрепить участие.

Так прошёл первый час.

Они спустились к нижней террасе. Семёнов поднёс из землянки две жестяные кружки — одну Кондратенко, другую Звегинцеву; третьей не нашлось, и Волков пил после Семёнова из той же его кружки, без слов. Чай был не горячий, тёплый, едва подкрашенный; в кружке Кондратенко чая стало меньше, и на жести по краю осталась тонкая ленточка не серого — красноватого. Он поставил кружку на ящик и не взял её обратно.

К десяти Волков предложил поднять разговор от батареи к роте Семёнова: пересчёт людей, кому положены тёплые ведросапоги, кому положена утренняя баня, кому выписана новая шинель, и кто из людей в этой команде сегодня годен к ночному караулу. Это было не его дело; но это был тот разговор, который генерал, занявшись им, кончает не за час и не за полтора. Кондратенко занялся. Считал по списку — не на бумаге, на пальцах, и пальцы при этом двигались безошибочно. Михеев записывал.