— Что значит — некуда?

— Жена с детьми ушла не в Тверь, а ниже. Я узнал в августе. Адрес у Тихона Савельича старый. Я ему не сказал, не хотел отнимать страницу. Вы — сами скажите. Ему легче будет от вас.

Волков не успел ничего сказать в ответ.

С гряды, на той же высоте, с какой били по форту, прилетел один-единственный, восьмой за день одиннадцатидюймовый — не в форт, а с перелётом сажен на двести, в пустоту между задней стенкой 4-го и обратным скатом нижней террасы их собственной горы; разрыв был не близкий, не страшный, а как тот шестой, который накануне лёг в склон перед бруствером 4-го: глухой, тяжёлый, без свиста, как будто в землю ударили большим деревянным молотом. От него на горе ничего не должно было сделаться. Но один осколок, неровный, маленький, не больше серебряного двугривенного, прошёл через воздух от обратного ската 4-го форта по той единственной дуге, по которой осколки в осадной артиллерии раз в двадцать налётов и проходят, ушёл через нижний полусклон Высокой, поднялся над колючей проволокой и лёг — в правый висок Ерёмина, у самого края виска, в тонкое место, в три миллиметра ниже ленты фуражки.

Ерёмин не упал. Он сел медленнее, чем сидел до того, ровно так, как садится человек, у которого на минуту устала спина: правая ладонь с отвёрткой опустилась на станок, левая отпустила ленту, голова склонилась к правому плечу. Запасной номер слева, тот, что по виду был помоложе, сказал хриплое, почти беззвучное «Спиридон…» и не договорил, потому что договаривать было некому.

Волков сел на корточки у станка.

Не пророк. Офицер.

Он положил ладонь на правое плечо Ерёмина — так, как кладут руку не на товарища, а на чужого пожилого человека, которого видят в первый раз в жизни и которому надо не помочь, а проститься, — и подержал её там ровно столько, сколько нужно одному дыханию: вдох, выдох. Потом, не отнимая руки, нащупал в боковом кармане шинели ту самую короткую отвёртку с деревянной рукоятью и переложил её к себе — не в свой нагрудный, где иконка, эскиз и записка, а в боковой, ниже сердца, в самый карман, чтобы не путать живое с тем, что сегодня живым уже не будет. И только когда отвёртка легла к нему в карман, у него под левой ключицей, в той точке, где лежала медная иконка отца Серафима, в первый раз с начала осени появилось не «оказалась на месте», как было двадцать шестого октября на бровке, а ровный, негромкий, неприятный жар, как от приложенной к коже горячей жестяной кружки, — ни больше, ни меньше.

— Запасных не сдвигать, — сказал он не оборачиваясь. — «Максима» не накрывать. Поясок третьей муфты держит, не трогать. Самсонова сюда. Носилки. Звегинцеву на штаб — не передавать отдельно, в вечернюю сводку.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

С обратного ската, шагах в двадцати ниже бруствера, в эту же минуту Ржевский — как Волков узнал спустя полчаса, в темноте, от запасного на левом замке, который был у поручика наблюдателем, — поднял правую руку к пенсне после того, как до них дошёл шум разрыва, и не успел опустить её на казённик, потому что второй маленький осколок от той же дуги прошёл по обратному скату ниже и впился ему в правое предплечье между запястьем и локтем, не до кости, но глубоко, по косой. Ржевский не закричал, не выругался; перевернул карандаш в той же правой, поправил пенсне левой, уронил карандаш в полминуты спустя; правую руку, не снимая шинели с плеча, замотал чужим грязным платком; на казённике в этот вечер у него работала левая, та самая, на которой в шестнадцатый день стоял тонкий ровный потёк по сукну у плеча. Обе руки поручика к восемнадцатому ноября стояли в счёте, который Волков сам себе про обе руки Ржевского давно отдельно не назвал, но вёл фоном с июля.

Огнев заговорил не в тот же вечер, как обещала Берсенева, и не на следующий, а только двадцать восьмого числа, в воскресенье, к шести вечера — через одиннадцать с половиной суток после контузии, и разговаривал в первые десять минут не о горе, не о роте, не о собственном слухе, а о том, чьё имя в полевой записной тетради на третьей странице. Имя Ерёмина в эту тетрадь Волков вписал сам ещё до того, как пришёл; вписал не на третьей, а на пятнадцатой, на свободной странице под Усковым и под безымянным новым из тыла Третьякова, чьё имя он за две недели дошёл до конца уточнить — Третьяков, Гавриил Петрович, костромской, Чухломский уезд, — и под пятнадцатой строкой к концу страницы дописал шестую.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Огнев. Он лежал у окна на железной койке, голова была обмотана белым с тёмной полоской по краю, бинт на правом ухе сидел ровно, без свежей крови; на тумбочке стоял жестяной ковш с водой и кусок чёрного хлеба, к хлебу никто не прикасался. — Вы не пишите пока в Лопасню.

— Я знаю, Тихон Савельич.

— Откуда?

— Спиридон Ильич сам сказал. На бруствере. Перед.

— Перед.

— Перед.

Огнев повернул голову к окну на пол-оборота, не больше; не оборачивался резко он с июля, а с шестнадцатого ноября — тем более. За окном было серое ровное небо ноябрьского воскресенья; на дворе — повозка с дровами, два санитара курили под навесом. Огнев сказал:

— Я в Кашинский за этот год писал три раза. Один раз — Маленькому Иванову. Один — Маслову. Третий — Никитину; не потому, что он там, а потому, что фельдшер у меня про мать у Никитина спрашивал. У Спиридона Ильича я страницы в этой тетради занимал ещё под две: жену его и старшую дочку. Я думал, что про младшую раньше времени.

— Вы не пишите про младшую, Тихон Савельич.

— Не пишу. Я и про старшую теперь не буду. Письмо — мне, ваше высокоблагородие. Я сам.

— Вы из лазарета не пишете.

— Я из лазарета не пишу первые письма, ваше высокоблагородие. Это правило. С девяносто четвёртого года правил у меня по этому делу два: первые письма матерям — пишу я; вторые — пишет полковая канцелярия. С Спиридоном Ильичом первое письмо — моё. Я у Натальи Дмитриевны попрошу карандаша.

— Я ей передам.

— Передайте.

Волков не стал спорить. У Огнева в роте было три правила, не два; третье он Волкову не называл никогда, и Волков подозревал, что третье звучит «командира раньше времени тоже не отпеваем», — но это было правило не для разговоров, а для наблюдения. Он положил Огневу на тумбочку, рядом с жестяным ковшом, отвёртку Ерёмина — в той же отдельной короткой бумаге, в которой её принёс с горы. Огнев посмотрел на отвёртку, не взял.

— Это к жене?

— Нет, Тихон Савельич. Это вам, к карандашу. Потом сами решите.

— Спаси Бог, ваше высокоблагородие.

— На Бога надейся, фельдфебель.

— А порох, ваше высокоблагородие, у нас с шестнадцатого где-то на половину уровня.

Это была первая на одиннадцать с половиной суток шутка Огнева, и сказана она была голосом не сильнее обычного, но в правильном месте обычной дорожки, и Волков услышал в этом не сам тон, а то, что Огнев в эту минуту уже, видимо, считал, как Ерёмин на горе считал ленту, и считал не «вышел из строя», а «возвращаюсь медленно».

В коридоре у двери третьей палаты он встретил Берсеневу.

В перевязочной в этот час было пусто — Ильин ушёл в офицерскую палату, у двух ходячих с забинтованными головами обед был перенесён в коридор, чтобы освободить скамейки для приёма с 4-го форта, который ждали к семи; на широком столе у окна лимонов больше не стояло, а стояла та же простая деревянная мисочка, теперь пустая, в которой свет ноябрьского воскресенья сходился в один тёплый блик не на жёлтом, а на пустом дереве. Берсенева подвинула ему табурет, не сама — кивнула на табурет; сама села напротив, не снимая передника, на котором за этот ноябрь на старую сентябрьскую карту войны легло ещё несколько новых полос: тонкая ровная по правому краю, неровная неправильная у левого кармана, ещё одна тонкая по подолу.

— Капитан.

— Сестра.

— Лимоны я раздала.

— Я знаю, что вы их раздали правильно.

— Скворцову в прошлую среду. Огневу — нет; он не просил, а просящему я не отказываю первой, поэтому к нему в третью палату пошёл второй, не лимон. Третий — на двадцать второе, к Самохину, у которого нога зажила. Это был последний.