— Ставлю.

— Ржевскому — сектор два.

— Передаю.

— Самсонова на средний правый.

— Ясно.

День первый прошёл так, как должен был пройти: японская пехота вышла из лощины под нижним склоном в час пополудни, в трёх волнах, не густо, с лёгким разрывом между первой и второй; первую волну они отсекли картечью с обратного ската — Ржевский дал по сектору два с пристрелянной с октября дистанции, и левая его рука, как ему вчера было обещано, поработала на казённике, пока правая ставила прицел; вторая волна не дошла до проволоки на нижнем ярусе пятидесяти шагов; третья откатилась в лощину, оставив в нейтральной полосе сорок четыре тела по двум счётам — Ерёмина и Лыкова — и шестнадцать — по первому неподтверждённому счёту полковника Семёнова, который у себя на верхнем считал не своих и не чужих, а только тех, в кого попало по их соколику Кушнарёву. Кушнарёв стоял; в Кушнарёва, к удивлению всей горы, в первый день не попало. У роты к вечеру было четыре раненых и один тяжёлый — Скворцов, тот самый костромской из тыла Третьякова, который двадцатого октября смотрел на левый локоть Волкова, как смотрят дети на материнскую руку; ему перебило кость на левой голени осколком в верхнем траверсе. Волков сам отнёс его на нижнюю террасу под брезентовой тенью санитарной повозки, не передавая никому, потому что у всех, кому он мог его передать, были руки в чужой крови, а у него — ещё нет. На обратном пути, у поворота вниз, он впервые за месяц на горе остановился и посмотрел на небо. Небо было ровное, серое, высокое, без единого облака. Стоп. Не гнать.

День второй прошёл хуже не на горе, а в Артуре: одиннадцатидюймовая накрыла «Полтаву» у входа в ремонтный док, и над гаванью поднялся такой низкий жирный дым, какого до тринадцатого ноября в гавани ещё не бывало. На горе Семёнов на верхнем потерял двух своих; обоих имён Волков узнал не от Семёнова, а от Огнева вечером: Маслов, Тверская, Кашинский уезд. Никандров, Орловская. Тверская графа в этой записи легла третий раз за осень. Волков, услышав «Кашинский уезд», молчал четыре секунды по своим часам и кивнул ровно настолько, насколько кивают, чтобы человек, который тебе сказал, не отвёл глаза. Третий день японцы потратили на пристрелку четвёртого форта; на горе строили дополнительный поперечный траверс к обратному скату, по расчёту Рашевского. Цемент общим счётом по верхнему стал двадцать шесть, по среднему — семнадцать, по нижнему — ни одного.

Четвёртый день начался не так, как предыдущие. В пятом часу утра, ещё до рассвета, по нижнему ходу сообщения прошёл такой длинный сухой треск, какого Волков на горе ещё не слышал; это был не разрыв одиннадцатидюймовой, не разрыв шестидюймовой и не разрыв шимозы — это был тот самый низкий, нутровый, из-под земли идущий треск, какой бывает, когда пироксилин кладут под ходом и взрывают за полчаса до пехоты. Через три минуты по нижнему пошла серия в шесть малых взрывов, и нижний ход сообщения от поворота на среднюю террасу до самого подножия лёг таким серым ровным языком пыли, что Волков, выскочив на средний ярус и увидев через пыль ровный серый силуэт верхнего бруствера, понял, что у японского капитана, кто бы он ни был, голова работает на той самой стороне сектора, на какой он сам её бы поставил. Они подорвали ход, чтобы у роты не было обратного хода вниз к нижнему ярусу до подхода первой волны.

Первая волна пошла в шесть; вторая — в семь; третья — в восемь, и это была самая густая волна за все четыре дня. Пехота поднималась не по серой тропе, а по обоим бокам отметки, охватывая нижний ярус в подобие подковы, и к девяти утра дошла до колючей проволоки нижнего на пятидесяти шагах, и проволока её не остановила. Самсонов на правом краю нижнего отстреливался полминуты, потом отступил по верхнему ходу на средний, потерял в этом отходе двух стрелков — Ускова и того нового из тыла Третьякова, чьё имя Огнев в эти дни ещё не успел уточнить, — и встал у Ерёмина за «Максимом», в ту самую запасную ячейку, какую они с Огневым вырезали за бруствером в первый же день. Ерёмин перебросил кожух на новую ось за две минуты — ось он держал в кармане шинели запасной, — и в этих двух минутах уцелели не Ерёмин и не Самсонов, а трое из апрельской команды на левом краю среднего, потому что в эти две минуты японский расчёт за грядой решил перенести мортирный огонь обратно на средний и положил в десяти шагах за бруствером прямой одиннадцатидюймовый. Воздух под этим разрывом сделался густым, плоским, без запаха; он на полсекунды лёг на грудь Волкову, как мокрая тяжёлая шинель, и за этой полсекундой Волков услышал — нет, увидел — как у Огнева в трёх шагах правее ударом сорвало правую перчатку с руки и как сама эта рука после удара осталась на месте, а вот колени под Огневым — нет.

— Тихон Савельич!

Огнев не упал. Он опустился на одно колено, медленно, по-стариковски, как опускаются у иконы; ладонь правую он автоматически приложил к уху, в той точке за ухом, где у него с июля шёл лиловый рубец; по рубцу шла теперь не кровь, а тонкая серая полоса того, чем у людей в эту секунду перестаёт работать слух. Глаза у Огнева были на месте; кожа была на месте; усы пшеничные были на месте; только в левом ухе и в правом глазу светилось то особенное полу-выражение, какое бывает у человека на первом шаге внутрь собственной контузии. Он не сказал ничего. Он только посмотрел на Волкова и кивнул один раз. Это и было всё, что Огнев в эту секунду мог сказать, и Волков это всё услышал.

— Самсонов!

— Слушаю!

— Огнева в нижнюю под обратный скат. Под брезент. Не оставлять.

— Ясно.

На третьей волне японская пехота вышла на расстояние двести шагов от нижнего бруствера среднего яруса. Двести шагов — это была та дистанция, на которой картечь полевой трёхдюймовки уже не полевая граната, а тот самый ужас разрыва на самом фронте, из-за которого её, картечь, в эту осень в крепости не выкатывали без особого приказа. Волков посмотрел на Ржевского через бровку обратного ската; Ржевский — длинный, нескладный, с выпирающим кадыком, в сбившемся набок пенсне и с тонким ровным потёком на левой стороне шинели у самого плеча, на той стороне, на которой у него с двадцатого сентября была снята перевязка, — посмотрел на него один раз без своего «ну, как бы это», и Волков увидел в этом взгляде ту самую сталь, которая у этого поручика жила вне кабинетной речи и которой он не любил пользоваться. Левая рука Ржевского держалась за правый край щита — не на казённике, а ниже; держалась силой второй жилы, какой у поручика после двадцатого сентября в этой руке не было. Ржевский кивнул короткой кивком, взял правой рукой шкалу, поднял глаза на сектор.

— Картечью на двести.

— Картечью на двести! — повторил Ерёмин с обратного ската, передавая в номер.

— Шрапнель готова.

— Шрапнель готова.

— Огонь.

Левая трёхдюймовка ударила первой, за ней — правая; ещё через четыре секунды на нижнем гребне японская третья волна не остановилась, а как бы потеряла линию по всей ширине наступления, точно у командира этой волны вдруг вырезали из-под локтя и из-под плеча всех его капралов одновременно. Картечь на двести шагов на ровном открытом склоне делает вещь не похвальную и не красивую: она делает то самое, что в инструкции к картечи описывают двумя строчками. Три волны после этого в этот день уже не пошли; четвёртой по плану майора Такэути за грядой в сегодняшнем расчёте было не предусмотрено. К одиннадцати утра японская пехота откатилась в лощину и на гребень нижнего полусклона, оставив в нейтральной полосе по самому осторожному счёту Семёнова сто шестнадцать тел и одну разбитую малую миномётную трубу, какую Семёнов узнал в бинокль и о которой Волкову через час доложил с верхнего бруствера лично, не через посредника, в первый раз за месяц.

— Капитан.

— Господин полковник.

— Вы её удержали.

— Мы её удержали.

Семёнов посмотрел на него прямо, без той своей служебной осторожности, какая стояла у него в глазах двадцать дней; потом отвёл глаза в сторону Кушнарёва на верхнем краю, который снова стоял живой и ничего у себя за этот день не отметил, и сказал негромко: