— Его превосходительство ждёт, — сказал он, не глядя. — Через три минуты.

Через три минуты Волков вошёл в кабинет. Карта Квантуна на стене была та же; сухая зелень в горшках на подоконнике — та же; том Тотлебена на втором столе — тот же, только закладка перенесена на другую страницу. Кондратенко стоял у карты, не у стола; в руке держал не перо, а тонкую линейку. Волков доложил по форме. Кондратенко прикрыл глаза, не оборачиваясь.

— Ялу, — сказал он, не повышая голоса. — Восемнадцатого. Восточный отряд оттеснён с правого берега. Засулич отвёл то, что мог отвести. Потери около двух тысяч. Артиллерия большей частью потеряна.

Он сказал это ровно, как читают сводку, — без выражения, без отчёркивания, без того тонкого нажима, который у него появлялся, когда он хотел, чтобы собеседник уловил подтекст. Подтекста здесь не было. Был факт.

— Я слышал, ваше превосходительство, — сказал Волков. — Через полковую почту.

— Через полковую — это уже три ступени шума, — сказал Кондратенко и наконец обернулся. — Я Вам сказал в один голос, чтобы Вы услышали в точных словах. Восточный отряд — не Ваш фронт. Тюренчен — не Ваше дело. Но Тюренчен меняет наше.

Он подошёл к столу, выдвинул верхний ящик, достал тонкую папку, не толще пальца, развязал тесёмку. Внутри была одна карта — не та большая на стене, а меньшая, раскрашенная в трёх цветах, и на ней узкое горло, пересекающее полуостров, было обведено карандашом. Он положил карту перед Волковым.

— Они придут сюда, — сказал он. — Не в мае. В мае они только подойдут. Войско второй армии у них уже сосредоточено к погрузке; высадка на Ляодунском побережье — вопрос двух-трёх недель. От высадки до выхода на это горло — неделя, максимум полторы, в зависимости от того, как они пойдут по дорогам. Здесь, штабс-капитан, нет двух перешейков, и никто не делал этому горлу запасной двери. Тюренчен показал, что бывает с пехотой, поставленной в две линии без укрытий выше пояса, против пристрелянной артиллерии. Я не хочу повторять этот опыт у себя.

Он замолчал. Волков молчал тоже. Молчание длилось ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы понять: его превосходительство не цитирует ему собственный вывод, а проговаривает вслух то, к чему пришёл сам, между двадцать вторым и сегодняшним утром, читая телеграммы из Фынхуанчена на пустой стол.

— Вы написали? — спросил Кондратенко.

— Написал.

Волков достал из кармана сложенную вдвое страницу, развернул её ладонью и положил поверх раскрашенной карты, выровняв край с краем. Кондратенко не сел; он наклонился над листом, опираясь левой ладонью о стол, правой пробежал по строчкам карандашом — не подчёркивая, а просто отмечая глазом скорость чтения. Прочёл за полторы минуты. Поднял глаза.

— Воронка, — сказал он. — Не линия.

— Так точно.

— Передняя линия, не первая.

— Так точно.

— Резерв с лопатой и патронами в равных долях.

— Так точно.

Кондратенко не похвалил. Он не сказал «любопытно», и не сказал «понятно», и не сказал «хорошо». Он сложил страницу так же, как сложил её Волков, — вдвое, не вчетверо, — и убрал не в папку, а во внутренний карман сюртука, к нагрудной стороне.

— В этом виде она пойдёт, — сказал он. — Не в перепечатке. Я не хочу, чтобы её прочитал писарь раньше командующего.

— Слушаюсь.

— И ещё, штабс-капитан. — Он чуть повернулся к карте на стене, как делал в сентябре. — Я не пророк. Я смотрю на карту. Но я Вам скажу одно: на этом горле у нас не будет шесть лишних часов. У нас будет столько, сколько мы успеем приготовить до мая. Если успеем меньше — будет меньше.

Волков почти услышал у себя в голове своё собственное зимнее «не пророк, офицер», услышал тонко, как отголосок, и сразу выключил его: слышать сейчас этот отголосок было не место. Маршрут. Маршрут уходил с этого ската, через стык, к узкому горлу. Часть маршрута уходила раньше остальной части.

— Батарея Ржевского у Вас на руках уже короче, чем была неделю назад, — добавил Кондратенко, не глядя. — Бумагу подпишу сегодня. Поручику передадите Вы — я не хочу плодить ступеней.

— Передал, — сказал Волков. — Девятого.

Кондратенко на секунду остановился.

— Без бумаги?

— Без бумаги. Под слово.

— Под чьё?

— Под моё, ваше превосходительство.

Кондратенко не ответил сразу. Он посмотрел на Волкова тем самым взглядом, который Волков помнил с сентября, — взглядом инженера, проверяющего не материал, а человека, — и в углу его рта дрогнула тонкая ирония, но дрогнула неохотно, как у человека, который сейчас не вправе позволить себе даже её. Потом коротко уронил подбородок к воротнику.

— Хорошо, штабс-капитан. Это правильно. Поручик Ржевский получит бумагу к субботе. По датам — мы её совмещаем с Вашим словом задним числом.

Волков молчал.

— И последнее, — сказал Кондратенко. — Ваша воронка — она у меня на руках одна. Я не буду показывать её четырнадцати человекам в штабе. Я покажу её одному. Если он её прочитает иначе, чем прочитал я, я перепишу и принесу второй раз. Если не прочитает совсем — Вы об этом узнаете не от меня. Идите.

Волков вышел. На крыльце штаба дивизии он постоял две секунды, разжал левую ладонь — она была сжата в кулак машинально, без того старого, дрожащего подсчёта, который зимой возвращался у него на крыльце два раза подряд, — и пошёл по Пушкинской вниз, к перекрёстку, мимо угла с китайской лавкой, в которой, как и в сентябре, продавали рис и имбирь, и в которой китаец-хозяин, увидев в тысячный раз русского офицера с нагрудным карманом более пустым, чем час назад, не подал виду, что заметил перемену.

Возвращался Волков на отметку сорок три к вечеру. В обозе с ним шёл новый бочонок воды для землянки, два мешка сухарей и моток тонкой проволоки — той, которая на двадцать шагов впереди, — добытой не через интендантство, а через канал Степаненко, на этот раз официально, под расписку. На крыльце землянки его ждал Семён, поставивший чашку чая на ступеньки и прикрывший её привычной чистой тряпицей. Семён посмотрел на командира снизу вверх, ничего не сказал, забрал шинель, унёс. Седьмой словесной реплики не последовало.

К полуночи на левом фланге Огнев и Лыков довели бруствер третьей ячейки до того уровня, который Рашевский в марте отметил как «нижнюю годную»; на правом — Самсонов с двумя стрелками из новой маршевой команды поставили двадцать шагов тонкой проволоки, в один ряд, с натяжкой, проверенной на ладони. Второй колпак Рашевского — без купола — лежал у основания в подножии, забетонированный на две трети. Подполковник обещал к концу апреля купол. Подполковник своих обещаний не нарушал. Стена постоит. До мая.

Волков сидел в землянке, у полевого стола, при погасшей лампе. Карман кителя с сегодняшнего полудня был пуст в верхнем углу — там, где до полудня лежала сложенная вдвое страница; в нижнем углу остался мартовский набросок Рашевского. Рукой он его не доставал; знал, что лежит, и этого было достаточно. Маршрут. Маршрут уходил с этого ската, через сухой овраг, через стык 7-й и 4-й дивизий, к узкому горлу, у которого ни у Волкова, ни у Кондратенко, ни у Ржевского не будет ни шести лишних часов, ни запасной двери; будет только то, что они успеют приготовить до мая.

В дверь землянки коротко, по-фельдфебельски, постучали.

— Войди, Тихон Савельич, — сказал Волков.

Огнев вошёл, пригнулся, не снимая фуражки, — высокая землянка, сделанная под Волкова, для Огнева оставалась всё-таки низкой на полвершка. Принёс не доклад, а молчание; постоял у двери, потом сказал коротко и не служебно:

— Прибавилось дела, ваше благородие.

— Прибавилось.

— Ялу?

— Ялу.

— Худо там, говорят.

— Худо.

Огнев помолчал, провёл ладонью по седой полуседой щетине под подбородком, как делал всегда, когда у него внутри двигался от старого к новому какой-нибудь взрослый и непростой расчёт, — и потом, не глядя на командира, добавил тем самым низким голосом, каким зимой сказал в декабре своё «запоминайте» и в январе своё «война, ваше благородие»: