Каждый день — вершок.

Он опустил крышку без стука и подошёл к окну.

На рейде в прорезях между крышами Тигрового хвоста горело ровно семь огней — низких, белёсых, спокойных, как чужой ужин в чужом окне. Волков считал их каждый вечер — не из любви к арифметике, а оттого, что не хотел в день, когда их станет шесть, обнаружить, что глаза уже всё пересчитали раньше головы.

Семён за спиной поставил чайник на чугунную кругляшку. Не сказал ничего. У него в эту зиму был ровный, немного ленивый ход — как у старой кухарки, которая знает, что барин сам спросит, если что нужно.

— Двенадцать дней, — обронил Волков в окно, не оборачиваясь.

— Слушаюсь, ваше благородие, — ответил Семён в спину так, будто ему приказали прибить полку.

К двадцать шестому января всё было сделано так, чтобы можно было ничего не делать.

Это, если задуматься, и есть высшая форма зимней работы офицера — когда к нужному дню больше не нужно бегать, кричать, отдавать вторую обойму распоряжений и вытаскивать из коридора чужого писаря: всё уже стоит, где должно стоять, и тот единственный шаг, который остался, делается одной рукой, без свидетелей и без объяснения.

Утро было сухое, морозное, по-настоящему зимнее. Снег за ночь окреп, перестал хлюпать под сапогом и пошёл скрипом — высоким, чистым, артурским скрипом, какого в октябре ещё не бывало. Волков побрился у окна, не торопясь, не заглядывая в зеркало по пустякам; молодое чужое лицо за четыре месяца стало его ровно настолько, насколько становится своим стол, за которым каждый день пишешь рапорты, — то есть не своим в полной мере, но и не чужим уже до отвращения.

Записку он писал недолго.

«Его превосходительству генерал-майору Кондратенко Р. И. По разделу инженерной части 7-й В.-Сиб. стр. дивизии: акт приёмки учебного поля 25-го В.-Сиб. стр. полка как инженерного объекта дивизии готов к подписанию. Прошу разрешения принять на учебном поле сегодня, в часы по усмотрению Вашего превосходительства. Командир 1-й роты 25-го В.-Сиб. стр. полка штабс-капитан Волков».

Печать полка он поставил сам — Некрасов в эту зиму не любил, когда печать гуляла по чужим рукам, но папку с печатью держал в шкафу, не запирая, и об этом оба знали и оба молчали.

Конверт получил Михеев — длинный, медленно мигающий прапорщик-вестовой штаба дивизии, с которым на Рождество в коридоре полкового штаба Волкова случайно свёл Огнев («уроженец одного со мной уезда, ваше благородие; смирный, не болтает»). Михеев конверт принял с таким видом, будто конверт, в принципе, в его руках лежал давно, и просто на минуту его взял ротный, чтобы дописать.

— К поручику Звегинцеву лично.

— Слушаюсь.

— Если поручика нет — оставить под расписку дежурного.

— Никак нет, ваше благородие. Под расписку — никому. Лично или назад.

Волков взглянул на него. Михеев не моргнул. Огнев в этом смысле не ошибался почти никогда.

— Ступайте.

Михеев ушёл, и в комнате осталось то непривычное, обманчивое спокойствие, какое бывает в день, когда сделать осталось ровно одно крупное и совершенно ничего мелкого: бумага дойдёт; Звегинцев — узкоплечий поручик с быстрыми, нечеловечески спокойными глазами — войдёт в кабинет генерала ровно тогда, когда генерал отложит чернильницу; генерал, прочитав, отметит про себя без удивления и без удовлетворения, что в этом полку ротный сегодня просит о приёмке таким голосом, каким в нормальный день о приёмке не просят. И приём состоится.

В полдень Михеев вернулся. Конверт на этот раз был казённый, со штампом штаба дивизии в углу. Внутри — бумага в три строки рукой Звегинцева:

«Его превосходительство будет на учебном поле в три часа пополудни. О совещании в штабе укреплённого района прошу полковника Некрасова уведомить отдельным порядком от моего имени; объяснений не требуется».

Волков перечитал второй раз — не потому, что не понял, а чтобы запомнить ровно эту фразу: «объяснений не требуется». В переводе с штабного на человеческий это означало — Звегинцев уже всё перевёл за него; Некрасову достаточно будет короткой записки; совещание в штабе укреплённого района Кондратенко сегодня пропустит, и пропустит так, что никто из штабных Стесселя об этом не успеет подумать дурного, ибо приёмка инженерного объекта дивизии — это служебный мотив, не подлежащий обсуждению посторонними.

Один из восьми пунктов закрылся беззвучно, в самом мирном из возможных регистров — листком в три строки.

Считай, капитан.

К двум часам Волков был на учебном поле.

Полоса препятствий стояла, как стояла все три месяца с октября: пять рядов, по шесть кольев, доска «учебная» крупно и аккуратно в две строки между третьим и четвёртым рядами. Свежевыпавший снег между кольями лежал ровно, без следов; в двух местах его всё-таки прижали — там, где до завтрака прошёл фельдфебельский обход. Маленький Иванов на той стороне кончал перекладку хода сообщения; полурота Самсонова работала тихо, без показной торопливости, как работает человек, который знает, что начальство приедет, но себе не объясняет, зачем именно.

В половине третьего из-за угла кустарника показался Ржевский.

Длинный, нескладный, в шинели, которая ему была не по росту, с шашкой, которую он ни разу за всю эту зиму не носил так, чтобы она ему не мешала, поручик Третьей батареи на ходу пытался сказать одновременно три вещи и в результате не сказал ни одной.

— Дмитрий Алексеевич, я… то есть я к тому… в общем, у меня по моей линии всё в положении.

— По какой линии, Фёдор Семёнович?

— По обратному скату отметки сорок три. Четыре трёхдюймовки. По заранее назначенным секторам. И ещё — комплект патронов обозного запаса, я не буду вдаваться, но если понадобится сегодня… то есть, ну, понадобится — это я сам сказал, не велено, — словом, если что-то будет, у меня прислуга у орудий с шести часов вечера.

Он замолчал, удивляясь собственной речи, и попытался подкрутить ус, которого у него почти не было.

— Спасибо, поручик.

— Не за что. Я просто отметил.

Ржевский постоял ещё секунду, оценил полосу — ухом, не глазом, словно прикинул её к своим обратным секторам, — и пошёл назад через борозды, не оглянувшись. Волков смотрел ему в спину и думал, что в эту зиму, которая на исходе, у него в крепости, кроме Огнева и Кондратенко, появился ещё один человек, способный по короткому неправильному взгляду прочесть всё; и что это, по большому счёту, либо очень удачно, либо очень опасно.

Кондратенко приехал в три ноль пять.

Без свиты, без адъютанта, в простом извозчичьем санке, как ездил всегда в день, когда ехать ему хотелось без шума. Сошёл, не взял у возницы бумаги — Звегинцев в санке не ехал, остался в штабе, отводить запросы из штаба укреплённого района, — пожал Волкову руку коротко и сухо, не глядя в лицо.

— Ведите, штабс-капитан.

Они прошли по полосе. Волков докладывал по пунктам — пять рядов, шесть кольев, расчёт нагрузки на скорость прохождения роты в зимней одежде, ход сообщения от обратного ската, два сектора пристрелки, восемьдесят восемь стрелков «как должны» к Крещению, девяносто — к десятому января. Кондратенко слушал, не перебивая. У третьего ряда остановился, провёл варежкой по верхнему ряду колючей проволоки — несильно, чтобы не зацепиться, — и впервые за всё время сказал:

— Полоса хорошая, Дмитрий Алексеевич.

— Спасибо, ваше превосходительство.

— Бумагу подпишу, как вернусь в штаб. — Помолчал, отвёл взгляд через плечо ротного на ход сообщения, где Маленький Иванов перестал работать и стоял, как положено, без суеты. — Сегодня вечером, надеюсь, никто из ваших людей не простудится.

Волков не ответил.

— Зимние занятия — дело полезное, — продолжил генерал, по-прежнему не глядя в его сторону. — Особенно ночью. Особенно в ту ночь, когда командиру по какой-то причине легче спится в окопе, чем в постели.

Он повернулся.

— Я не задам вопроса, штабс-капитан. Я однажды обещал.

— Так точно, ваше превосходительство.