Чиано посмотрел прямо на дуче.

— Тот самый «кое-что», о котором ты упоминал?

Муссолини ухмыльнулся шире. В его глазах снова мелькнула та самая искра.

— Да. Скоро ты увидишь. Это будет удар, которого никто не ждёт. Ни Геринг, ни Иден.

Он допил остатки граппы и поставил пустой стакан на стол. Потом налил себе новую порцию, не спеша.

— Пока Геринг думает, что его Абвер всесилен, я готовлю ход, который поставит его на место. Италия не будет младшим партнёром ни в Берлине, ни в Лондоне. Мы будем играть в свою игру.

Чиано кивнул, записывая последние указания.

— Я подготовлю полный отчёт о возможных предложениях британцам. Что мы можем дать и что потребовать взамен. Особенно в Африке.

— Хорошо. И найди надёжного человека для прямой связи с Иденом. Не через обычные дипломатические каналы. Кто-то, кто сможет передать личное сообщение.

Они обсуждали детали ещё около часа. Чиано задавал уточняющие вопросы, предлагал варианты посредников и возможные формулировки. Муссолини слушал, иногда поправляя или добавляя свои мысли.

Наконец Чиано закрыл блокнот и поднялся.

— Всё будет готово к утру, дуче. Я лично прослежу.

Муссолини кивнул.

— Иди. Работай.

Чиано направился к двери, но остановился на полпути и повернулся.

— Ещё один вопрос. Если Геринг действительно начнёт давить…

Муссолини улыбнулся и поднял стакан, как будто произносил тост.

— Пусть давит. У меня припасено достаточно, чтобы ответить ему так, что он запомнит надолго.

Чиано кивнул и вышел, тихо закрыв дверь за собой.

Муссолини остался один. Он сидел в кресле, медленно потягивая граппу и глядя на глобус. Палец его правой руки лениво крутил деревянную подставку, заставляя шар поворачиваться. Мысли текли спокойно и ясно. Вечер выдался продуктивным. Новости были хорошими, планы — перспективными.

Он подумал о перехваченных караванах, о ярости Геринга в Берлине и о сдержанном удовлетворении Идена в Лондоне. Всё это складывалось в одну картину, где Италия занимала центральное место.

Муссолини взял чистый лист бумаги и написал несколько коротких заметок: имена, возможные даты, ключевые слова. Потом сложил лист, убрал его в верхний ящик стола и запер на ключ.

В зале стало совсем тихо. За окнами слышались далёкие звуки ночного Рима — редкие гудки автомобилей, лязг последнего трамвая на Пьяцца Венеция. Муссолини сидел, откинувшись в кресле, и улыбался про себя. Июльский вечер подходил к концу, но большая игра только начиналась.

Он знал, что скоро придёт время для того самого «кое-что». И тогда и Геринг, и Иден поймут, что с Италией лучше не играть в одни ворота.

Вечер опустился на Рим. На окраине Трастевере, где широкие проспекты центра постепенно сужались в лабиринт узких улочек и старых дворов, жизнь текла совсем иначе, чем в парадных кварталах вокруг Пьяцца Венеция. Здесь дома стояли тесно, стены были покрыты потёками от дождей многих лет, а булыжная мостовая местами проваливалась под ногами. Фонари горели редко, и свет от них едва пробивался сквозь пыль и копоть.

В самом конце одной из таких улочек, где она делала резкий поворот и уходила вниз к Тибру, притулилось небольшое заведение с потемневшей вывеской «У старого якоря». Кафе занимало полуподвальное помещение углового дома. Деревянная дверь со скрипом открывалась и закрывалась весь вечер. Окна были низкими, с мутными стёклами, за которыми виднелся тусклый жёлтый свет. Над входом висела старая жестяная табличка с изображением якоря, давно потерявшая большую часть краски.

Внутри пахло жареным чесноком, оливковым маслом, дешёвым красным вином и табачным дымом, который медленно поднимался к низкому потолку. За стойкой из тёмного дерева стоял бармен — крепкий мужчина лет пятидесяти с седеющими висками и закатанными рукавами рубашки. Он молча наливал вино в кувшины и время от времени вытирал руки о фартук.

Посетители были самые разные. За длинным столом у стены сидели четверо грузчиков с порта Остия. Их рубашки были пропитаны потом и пылью, руки — грубыми и мозолистыми. Они ели большую миску пасты с простым томатным соусом и громко переговаривались, иногда разражаясь хохотом. Один из них, самый широкоплечий, то и дело поднимал кувшин и наливал всем по новой порции красного вина. Рядом с ними за маленьким столиком ужинал мелкий торговец овощами с рынка Кампо-деи-Фиори — худой человек в потрёпанном пиджаке, который медленно жевал хлеб, макая его в соус, и время от времени бросал взгляды на дверь.

В дальнем углу, почти в темноте, сидели двое подозрительных мужчин в мятых костюмах. Они почти не ели, только пили вино маленькими глотками и тихо переговаривались, склонившись друг к другу. За стойкой расположились две женщины с ярко накрашенными губами и усталыми лицами. Одна из них курила тонкую сигарету, вторая болтала с барменом, лениво попивая вино. Ещё несколько человек сидели поодиночке: кто-то читал старую газету, кто-то просто смотрел в пустоту перед собой, медленно потягивая вино.

В старой радиоле в углу тихо играла музыка — какая-то старая неаполитанская песня, но звук был приглушённым и почти терялся в общем шуме голосов, стуке тарелок и смехе.

Дверь открылась, впустив немного вечернего воздуха. Вошёл первый мужчина. Он был одет непрезентабельно: серый костюм, давно потерявший форму, без галстука, рубашка слегка помята. В руках он держал старую фетровую шляпу. Лицо его было грубым, с широкими скулами и коротко стриженными волосами. Он оглядел зал без особого интереса и направился к свободному столику у дальней стены, подальше от стойки и от окна.

Через несколько минут дверь открылась снова. Второй мужчина вошёл с противоположной стороны улицы. Он был худощавым, с тёмными глазами и аккуратной причёской. На нём была тёмная рубашка и брюки, которые явно носились не один год. Он тоже не стал привлекать внимания: просто подошёл к тому же столику и сел напротив первого.

Они не здоровались громко. Просто коротко кивнули друг другу. Когда подошёл официант — молодой парень с сонным лицом, — худощавый заказал два стакана красного вина и простую закуску: сыр, оливки и хлеб.

Пока ждали заказ, они молчали. Первый мужчина поставил на пол рядом с собой небольшую кожаную сумку тёмного цвета. Сумка выглядела обычной, но была заметно тяжёлой. Когда официант принёс вино и тарелки, они начали есть медленно, без спешки.

Первый мужчина отломил кусок хлеба, положил на него ломтик сыра и оливку и только после этого заговорил, не поднимая глаз от тарелки.

— Тут только задаток, — сказал он тихо, так что слова были слышны лишь тому, кто сидел напротив. — Эти люди дадут ещё. Но про это должно знать как можно меньше людей.

Худощавый кивнул, не переставая жевать. Он взял стакан и сделал небольшой глоток вина. Красная жидкость слегка качнулась в стакане.

Первый продолжил тем же спокойным тоном:

— Те, кому ты будешь платить, не должны знать истинной цели. Плати частями. Никто не должен видеть всей картины. Говори им только то, что нужно для их части работы. Ничего больше.

Худощавый снова кивнул. Он отломил ещё кусок хлеба и медленно обмакнул его в оливковое масло, которое стояло на столе в маленькой плошке.

— Сколько человек тебе понадобится? — спросил первый после короткой паузы.

— Трое, может, четверо, — ответил худощавый так же тихо. — Надёжных. Кто умеет держать язык за зубами и не задаёт лишних вопросов.

— Найдёшь. Деньги помогут найти правильных людей.

Они продолжали есть. Грузчики за соседним столом снова громко рассмеялись — кто-то рассказал очередную историю про капитана судна и портовую девку. Один из них стукнул кулаком по столу, и кувшин с вином слегка подпрыгнул. Женщины у стойки засмеялись в ответ на какую-то шутку бармена. Никто не обращал внимания на двух мужчин у стены.

Первый мужчина доел свой сыр и отодвинул тарелку. Он сделал глоток вина и поставил стакан обратно.

— Завтра вечером жду сигнала. Обычным способом.